Свекровь решила, что после нашей ипотеки мы должны платить ещё и за квартиру её дочери

Тишина опустилась на кухню вязко и тяжело. Олеся с трудом удержала улыбку. Отец не повысил голоса, не сказал ни одного грубого слова, но развернул чужую наглость так точно, что она ударила в хозяйку этих листов. Это был не спор, а аккуратный расчёт: холодный, ясный и потому беспощадный.

Лариса Петровна сидела с открытым ртом. Её глаза сделались круглыми, блестящими, а лицо налилось краснотой. Несколько секунд она хватала воздух, будто слова застряли где-то в горле.

— Да пошли вы со своей моралью! — наконец выкрикнула она, сминая салфетку. — Никакого завещания не было! Мать уже путалась, несла что попало. Я единственная наследница по закону. Квартира была моя, деньги мои. Кому захотела, тому и дала. Хоть Марине, хоть в огонь. Никто мне ничего не предъявит. Шантажисты вы, а не семья!

Она стала торопливо заталкивать бумаги обратно в сумку, путалась в ручках, дёргала молнию, будто файл мог обжечь ей пальцы. Тарас, до этого молчавший и глядевший в стол, поднял голову. В его лице уже не было прежней обиды. Там осталось что-то сухое и окончательное.

— Хорошо, мам, — сказал он. — Раз бабушкина просьба для тебя мусор, а всё решают только документы, тогда будем жить по документам.

Лариса Петровна замерла.

— Ты о чём?

— О той квартире, где ты сейчас живёшь. Ты ведь помнишь, что моя доля там тоже есть? Мы тогда договорились по-семейному: я не требую раздела, не мешаю тебе жить, не дёргаю. По совести договорились. Но раз совесть у нас отменяется и остаётся только закон, я завтра выставлю свою долю на продажу.

Он говорил негромко, без крика, и от этого каждое слово становилось тяжелее.

— Не выкупишь сама — купят чужие люди. Будешь делить коридор, кухню и ванную с новыми соседями. Всё честно. Всё по закону. Твоя спальня как раз подходит по метражу…