Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.

Знала от Лены, что свекровь по-прежнему живет в той же квартире, в соседнем доме. Что на комоде стоят фотографии внука в рамках, протертые от пыли. Что она ходит к врачу каждую неделю, жалуется на давление и бессонницу. Что иногда звонит Виктору и говорит, что ее оклеветали, что она все делала правильно, что невестка украла у нее внука.

Виктор слушал, не спорил и клал трубку.

Суд прошел без драмы, если не считать драмой лицо Галины Петровны, которая сидела на скамейке и держала в руках папку с грамотами из аптеки, будто это могло что-то изменить.

Контакты с внуком ей ограничили. Она вышла из зала молча: прямая, с поджатыми губами. Не оглянулась.

Однажды вечером, уже весной, Надя сидела на кухне у мамы и смотрела, как Артем рисует за столом. Он рисовал каждый вечер: карандашами, фломастерами, иногда красками, если баба Тома разрешала, потому что краски пачкали клеенку.

В тот вечер он рисовал фломастерами на большом листе, высунув язык от усердия.

— Мам, смотри.

Он поднял лист.

Дом — кривой, с большими окнами и трубой, из которой шел оранжевый дым. Рядом дерево. Солнце в углу желтое, с длинными лучами. И две фигурки перед домом: большая и маленькая, держащиеся за руки.

— Это мы, — сказал Артем. — Это ты, а это я.

— Красиво, зайчик.

— А это чей дом?

— Наш. Мы тут живем.

Надя взяла рисунок. Посмотрела на этих двух человечков. У большого были длинные коричневые волосы, у маленького — торчащая во все стороны челка.

— Мам, а мы теперь всегда будем вместе?

— Всегда, сынок.

Артем кивнул, забрал рисунок и побежал показывать бабе Томе.

Надя осталась сидеть за столом. За окном темнело. Во дворе мальчишки гоняли мяч, чей-то кот сидел на заборе, на соседнем балконе женщина развешивала белье.

Обычный вечер. Обычная жизнь без темных флаконов, без воскресных обедов, после которых сын лежал пластом, без тишины, в которой нужно считать до десяти.

Артем смеялся в соседней комнате: громко, заливисто, тем самым смехом, который она так редко слышала последние два года.

Она налила себе чаю, обхватила кружку ладонями и впервые за долгое время подумала не о том, что было, а о том, что будет.

И ей не было страшно.