Сын каждый раз плакал перед поездкой к бабушке, и только ночной вызов скорой заставил Надю понять причину.

Ночью Оксану разбудил звук. Не плач и не зов. Хриплый, рваный звук, от которого тело подскочило раньше мысли.

Она босиком влетела в детскую. Марко лежал на боку. Его рвало желчью, тело подергивалось мелкой дрожью, глаза были полуоткрытыми и мутными, как будто он смотрел не на нее.

— Марко! Сынок, слышишь меня?

Оксана придержала его на боку, вытерла рот ладонью, прижала к себе. Кожа была холодная, влажная. Пульс под пальцами частил, сбивался, метался как маленькая птица в кулаке.

— Богдан! Скорую! Сейчас же!

Муж появился в дверях, щурясь от света. На мгновение его лицо стало открытым, испуганным, совершенно не похожим на привычную спокойную маску.

— Что с ним?

— Звони!

Он набрал номер. Говорил ровно, диктовал адрес, возраст, симптомы. Оксана сидела на полу, держала сына на руках и качала, как когда-то качала младенца. Марко дрожал, стонал сквозь стиснутые зубы, а она шептала одно и то же: «Я здесь, я рядом, держись».

Бригада приехала быстро. Фельдшер, мужчина с усталым лицом и тяжелой сумкой, присел рядом, проверил пульс, посветил фонариком в зрачки, измерил давление. Его движения были точными, короткими, без лишних слов.

— Тахикардия. Обезвоживание. Возможна интоксикация. В больницу.

— Какая интоксикация? — Богдан стоял у стены, бледный.

— Разберемся в приемном. Мама, документы, теплые вещи. Быстро.

Оксана быстро надела на Марко теплые вещи, взяла документы и маленькую сумку. Руки двигались сами, а мысли будто отстали. Они догнали ее уже в машине скорой, под синим мерцанием за окном, пока фельдшер ставил капельницу в тонкую руку сына.

Сироп. Воскресенья. Темный флакон без этикетки. «Для аппетита». Мирослава Павловна, наклоняющаяся к Марко с ложкой. Его тихое: «Я говорил». И страшное, простое продолжение: «Она не слушает».

Машина неслась по пустым ночным улицам. Марко лежал с закрытыми глазами — маленький, бледный, с прозрачной трубкой, закрепленной на руке. Оксана держала его пальцы и думала только об одном: что бы ни случилось дальше, туда, через двор, к воскресным обедам, она его больше не поведет.

В приемном покое пахло хлоркой, влажными куртками и чужой тревогой. После темной улицы свет ламп резал глаза. Оксана шла за каталкой и считала двери, как будто счет мог удержать ее от паники: одна, вторая, поворот, еще коридор. Линолеум тихо скрипел под колесами.

Каталку с Марко вкатили в смотровую. Медсестра с короткой стрижкой подключила монитор, надела датчик на палец, что-то проверила и нахмурилась. Оксана не понимала цифр на экране, но понимала выражение лица. Через несколько минут пришла дежурный врач — молодая женщина с темными волосами, собранными низко на затылке. Под халатом виднелся теплый свитер, на шее висел фонендоскоп.

— Вы мама?

— Да. Оксана.

— Меня зовут Олеся Николаевна. Расскажите по порядку, что произошло.

Оксана рассказала: рвота, слабость, дрожь, частый пульс, вечерняя вялость, отсутствие температуры. Врач слушала внимательно, осматривала Марко, нажимала на живот, проверяла рефлексы. Мальчик почти не сопротивлялся, только вздрагивал, когда прикосновение становилось неприятным.

— Когда он ел последний раз?

— Днем. У бабушки. У свекрови. Утка, картошка, компот. Потом дома только пил воду. Есть не хотел.

Олеся Николаевна записывала. Потом подняла глаза. Посмотрела не мимо, не поверх, а прямо — так смотрят перед вопросом, который может открыть совсем другую дверь.

— Оксана, он что-нибудь принимает постоянно или время от времени? Лекарства, капли, сиропы, витамины, добавки. Любую мелочь, даже если она кажется вам неважной.

Оксана открыла рот и не сразу смогла ответить. В голове возник флакон: темное стекло, горечь, «для аппетита», уверенный голос Мирославы Павловны.

— Почему вы спрашиваете?

Врач положила планшет на край стола.

— Картина не очень похожа на обычное пищевое отравление. При нем обычно другая динамика. Здесь есть признаки лекарственного воздействия: слабость, тахикардия, замедленная работа кишечника. Я хочу понять, не получал ли ребенок что-то, что могло дать такую реакцию.

Оксана прижала ладонь к горлу. Стена за спиной была холодной, и этот холод поднимался к затылку.

— Да. Есть сироп. Его дает бабушка. Каждое воскресенье, когда мы приходим на обед. Она говорит, что он травяной, на горечах, для аппетита. Флакон без этикетки. Она раньше работала в аптеке и сама смешивает.

Лицо врача не изменилось. Она не ахнула, не осудила, не стала задавать лишних эмоциональных вопросов. Просто записала.

— Давно?

— С трех лет. Почти два года. Не каждый день, в основном у нее. Иногда она просила давать дома, передавала флакон, но я не давала.

— Почему?

Оксана растерялась.

— Не знаю. Мне не нравилось. Вкус странный. И Марко отказывался. А у нее… у нее он отказаться не мог.

— Флакон у вас?

— Нет. Остался у свекрови. Я могу описать: темное стекло, миллилитров двести, жидкость коричневая, горькая, с лекарственным привкусом.

Олеся Николаевна встала.

— Мы сделаем расширенные анализы и токсикологический скрининг. Результаты будут позже. Пока стабилизируем, прокапаем, понаблюдаем. Вы можете быть рядом.

— Это опасно?

Врач помолчала, подбирая слова.

— Пока рано говорить. Но если ребенок регулярно получал неизвестный состав, который вызывает такую реакцию, это серьезно. Сейчас главное — остановить ухудшение и понять, с чем имеем дело.

Она вышла. Оксана осталась у кровати. Монитор тихо пищал, капельница отмеряла капли. Марко дышал ровнее, чем дома, но все равно выглядел маленьким и чужим на больничной простыне. Оксана села рядом, взяла его ладонь и не отпускала. Время перестало двигаться. Оно только капало, капля за каплей, в прозрачной трубке…