Сын каждый раз плакал перед поездкой к бабушке, и только ночной вызов скорой заставил Надю понять причину.

Она ушла на кухню и открыла воду. Струя билась о раковину, разбрызгивалась на металл, а Оксана стояла и смотрела, как будто в этом шуме можно было спрятаться. Шесть лет она уступала. Шесть лет принимала непрошеные советы, контейнеры с едой, комментарии о своем материнстве, вечное «это у него от тебя». Шесть лет говорила себе, что мир в семье важнее гордости, что Богдан надежный муж, что Мирослава Павловна просто одинокая женщина, которой некуда деть заботу.

Теперь эта мысль рассыпалась. Она вдруг ясно увидела: все это время она защищала не семью. Она защищала видимость, что в их доме все правильно.

В субботу Мирослава Павловна снова позвонила Богдану. Он стоял в коридоре и включил громкую связь, пока завязывал шнурки.

— Богданчик, я утку достала, с яблоками сделаю. Марчику отдельно картошечку, мягкую, чтобы живот не капризничал. И сиропчик свежий приготовила.

Оксана застыла возле двери кухни. Богдан тоже замедлил движение.

— Мам, может, без сиропа пока? — сказал он неожиданно тихо. — Оксана говорит, Марко он не нравится.

На той стороне наступила пауза. Короткая, но наполненная таким обиженным молчанием, что Оксана заранее поняла продолжение.

— Богдан, я ради этого мальчика живу, — голос Мирославы Павловны стал ниже и мягче, от этого еще тяжелее. — Я каждую неделю готовлю, стараюсь, думаю, как ему помочь. А твоя жена шепчет тебе, что бабушка — враг. Я людям сиропы подбирала столько лет, ко мне очередь стояла. И теперь женщина из библиотеки будет учить меня, что можно дать внуку?

— Мам, я просто сказал…

— Нет, послушай меня. Я люблю Марко больше жизни. Я вижу, каким он приезжает: бледный, тоненький, с кругами под глазами. Мне не все равно. А вы дома смотрите и делаете вид, что так и надо. Ты еще жену слушаешь, вместо того чтобы открыть глаза.

Богдан ничего не ответил. Закончил разговор, убрал телефон и прошел в комнату, не взглянув на Оксану. Она осталась в коридоре и почувствовала, как внутри вместо привычных слез появляется нечто другое — плотное, холодное, окончательное. Раньше в такие минуты у нее подступали слезы. Теперь вместо них пришла холодная ясность.

В воскресенье они все-таки пошли.

Мирослава Павловна встретила их в новом белом фартуке с вышитыми цветами, словно вчера не было ни разговора, ни обиды. Богдана обняла крепко, Марко расцеловала в щеки, Оксане кивнула. На столе стояла утка, картофель, компот из сухофруктов. Все было празднично, чисто, правильно.

Оксана села за стол и решила: сегодня она не будет спорить. Не будет заранее бросаться в бой. Она будет смотреть. Запоминать каждую мелочь, каждое движение руки, каждый взгляд сына.

Обед тянулся привычно. Мирослава Павловна подкладывала Марко кусочки мяса, уговаривала, вытирала ему рот салфеткой. Мальчик ел мало, водил вилкой по тарелке и несколько раз смотрел на Оксану так, будто спрашивал: скоро домой? Она отвечала взглядом: я рядом.

После горячего свекровь поднялась.

— Марчику, пойдем ручки сполоснем. И витаминку заодно примем.

Оксана задержалась всего на несколько секунд. Когда же вышла следом, Марко уже сглотнул и морщился, а Мирослава Павловна ставила ложку в раковину. Темный флакон стоял на краю стола.

— Хочу посмотреть, что вы ему дали, — сказала Оксана.

Мирослава Павловна обернулась. На лице мелькнуло не раздражение даже, а удивление. Оксана никогда раньше не шла за ней.

— Зачем? Я сама справлюсь.

— Хочу прочитать состав.

— Мы это уже обсуждали. Травяной сироп на горечах.

— Тогда покажите, из чего он сделан.

В комнате стало тихо. Богдан замер с вилкой в руке. Марко стоял между взрослыми и переводил взгляд с матери на бабушку. Часы на стене щелкали так громко, будто кто-то отсчитывал секунды до взрыва.

Мирослава Павловна выпрямилась. Плечи назад, подбородок выше. В ней мгновенно появилась та прежняя заведующая аптекой, которой не задают вопросов.

— Там нечего читать. Я делаю его сама по проверенному рецепту.

— Тогда назовите все, что входит в состав.

— Оксана, — Богдан поднялся. — Давай без этого.

— Нет, — сказала она, не повышая голоса. — Я хочу знать, что дают моему ребенку.

Свекровь поджала губы.

— Ты со мной таким тоном не разговаривай. Я тридцать два года…

— Я помню, сколько лет вы работали. Повторять не нужно. Скажите состав.

Богдан тяжело выдохнул.

— Мам, дай флакон. Я посмотрю, и закроем вопрос.

Мирослава Павловна ушла на кухню и вернулась с темной бутылочкой. Протянула сыну так, будто вручала не сироп, а доказательство собственного оскорбления. Богдан открутил крышку, понюхал, нахмурился. На стекле не было ничего: ни этикетки, ни наклейки, ни пометки от руки.

— Мам, тут пусто. Что внутри?

— Полынь, корень аира, мед. Все натуральное.

— А такая горечь от полыни?

— Конечно. Горечи стимулируют аппетит. Это основы, Богданчик.

Оксана молчала. Она смотрела на флакон в руках мужа и понимала, что он растерян. Он не знал, как проверять правду матери, потому что никогда не допускал, что ее придется проверять.

— Может, больше не будем давать? — сказал он наконец. — Пока не поймем, почему Марко плохо.

— Ему и станет лучше, если принимать регулярно, — резко ответила Мирослава Павловна. — Вы привозите его раз в неделю, потом удивляетесь, что нет устойчивого эффекта. Если бы Оксана дома давала, как я просила, ребенок давно бы ел нормально.

— Я не стану каждый день давать сыну неизвестную жидкость, — сказала Оксана.

— Неизвестную? — свекровь побагровела. — Я провизор с опытом, я справочники наизусть знала, а ты называешь это неизвестным?

— Я прошу только одного: не давайте ему ничего без моего согласия.

— Я вырастила здорового сына, — отчеканила Мирослава Павловна. — Потому что знала, что делаю.

Она не закончила фразу, но Оксана услышала несказанное: а ты не знаешь.

Богдан стоял между ними, как человек, оказавшийся на перекрестке и не способный выбрать дорогу. Он не защищал жену. Но и мать уже не поддержал так уверенно. Это не принесло Оксане облегчения.

Домой они возвращались в тишине. Марко шел сначала сам, потом попросился на руки. Оксана несла его, чувствуя, как он обмяк, стал тяжелым и горячим не от температуры, а от какой-то нехорошей слабости. Лицо он спрятал у нее на плече.

К вечеру его снова накрыла знакомая слабость. Сын лежал на диване, поджав колени, просил воду и снова отворачивался от еды. Температуры не было, но под глазами залегли тени, губы побледнели. Оксана сидела рядом и гладила его по спине, слушая неровное дыхание. В десять она уложила его в кровать. Он уснул быстро, слишком тяжело, будто провалился куда-то, откуда не мог выбраться…