Сын каждый раз плакал перед поездкой к бабушке, и только ночной вызов скорой заставил Надю понять причину.

Ближе к четвертому часу в коридоре послышались шаги. Быстрые, тяжелые. Дверь открылась, вошел Богдан. Куртка была надета поверх домашней футболки, волосы спутаны, глаза красные. До больницы он, видимо, добрался на такси.

— Как он?

— Спит. Под капельницей.

Богдан подошел к кровати, посмотрел на сына. На секунду лицо у него дрогнуло, но он тут же сжал челюсть, словно закрылся изнутри.

— Что говорят?

Оксана не ответила сразу. Потом сказала:

— Врач спросила, принимал ли Марко что-нибудь регулярно. Сиропы, капли, добавки. Я рассказала про сироп твоей мамы.

Богдан медленно повернулся.

— Зачем?

— Потому что меня спросили, и я сказала правду.

— Ты понимаешь, как это звучит? Ты фактически сказала врачу, что мою мать надо проверять.

— Я сказала, что ребенку дают жидкость неизвестного состава. Решение об анализах приняла врач.

— Токсикология? — спросил он глухо.

— Да.

Он отошел к окну и уперся ладонями в подоконник. Плечи напряглись под невидимой тяжестью.

— Ты представляешь, что будет, если это куда-то пойдет? Моя мать…

— Твой сын лежит под капельницей, — перебила Оксана. Голос у нее был тихий, но твердый. — Ему пять лет. Сейчас мне все равно, что будет с чьей репутацией.

Богдан промолчал. Сел на стул с другой стороны кровати. Они оказались рядом, но между ними было больше расстояния, чем между домами через двор.

Результаты принесли утром. Олеся Николаевна вошла в палату и плотно закрыла дверь. По одному этому движению Оксана поняла: сейчас прозвучит то, после чего обратно уже не будет.

К тому времени Марко перевели в детское отделение, в небольшую палату на две кровати; вторая пустовала. За окном серело мокрое утро, голые ветви деревьев чертили по небу тонкие линии.

— Оксана, Богдан, — сказала врач, садясь напротив. — По анализам у Марко обнаружены следы лоперамида. Это противодиарейный препарат. Его действие связано с подавлением моторики кишечника. Взрослым его иногда назначают при определенных состояниях, но детям младше шести лет он не рекомендован. При регулярном поступлении, даже в небольших дозах, возможна хроническая интоксикация: слабость, тошнота, нарушение перистальтики, тахикардия. То, с чем вы приехали ночью, укладывается в эту картину.

Оксана слышала слова отдельно, как удары: лоперамид, подавление, не рекомендован, интоксикация. Название было знакомым. Она видела такие таблетки в аптеках — недорогие, от расстройства кишечника, из тех, что лежат в домашних аптечках «на всякий случай».

— Вы хотите сказать… — начала она, но голос оборвался.

— Я хочу сказать, что ребенок получал препарат, который ему противопоказан, — спокойно произнесла Олеся Николаевна. — Концентрация не похожа на разовую большую дозу. Скорее на накопительный эффект при регулярном приеме.

Богдан сидел неподвижно. Пальцы переплел так крепко, что побелели костяшки.

— Этого не может быть, — сказал он. — Она бы не стала.

— Я не могу утверждать, кто именно давал препарат, — ответила врач. — Я говорю о медицинском факте. Лоперамид в организме пятилетнего ребенка — не норма. Ситуация требует разбирательства.

Она положила на тумбочку распечатку. Графы, цифры, подписи. Оксана взяла лист и удивилась, что руки не дрожат. Наверное, дрожь осталась где-то позади, на том этапе, когда еще можно было надеяться, что все окажется ошибкой.

Богдан тоже смотрел на бумагу, но не тянулся к ней. Казалось, сам лист мог обжечь ему пальцы. Оксана вдруг вспомнила, как много раз он повторял: «Мама знает». Эти два слова, простые и удобные, сейчас лежали между ними вместе с медицинским заключением и больше не защищали никого.

— Что теперь с Марко?

— Состояние стабильное. Мы продолжаем инфузию, наблюдаем, поддерживаем кишечник. Если поступление препарата прекратится, организм постепенно очистится. У детей восстановление часто идет быстро. Но этот случай я обязана передать заведующему отделением. Дальше будет оформлено заключение.

Врач ушла. Оксана стояла у окна, Богдан сидел на краю кровати и перечитывал анализы, словно от долгого взгляда буквы могли измениться.

— Позвони матери, — сказала Оксана.

Он поднял голову.

— И что я ей скажу?

— Спроси прямо, что в сиропе. Не про полынь и аир. Спроси про лоперамид.

Богдан смотрел на нее так, словно стоял у края пропасти. Потом достал телефон. Гудки тянулись долго. Наконец раздался заспанный голос Мирославы Павловны:

— Богданчик? Так рано… что случилось?

— Мама, Марко в больнице.

На том конце наступила пауза. Оксана уловила ее слишком отчетливо. Это была не вспышка испуга, не крик, не растерянное «что?». Это была короткая, плотная тишина человека, который не ожидал именно сейчас, но знал, что когда-нибудь такой звонок может прозвучать.

— Что с ним? — спросила свекровь наконец.

— Ночью рвота, тахикардия, капельница. Мама, что в твоем сиропе?

— Я же говорила. Полынь, аир, мед.

— В анализах нашли лоперамид. Он был в сиропе?

Тишина стала длиннее. Богдан закрыл глаза.

— Мам?

— Ты не понимаешь, — заговорила Мирослава Павловна, и голос ее сразу стал быстрым, оправдывающимся. — Я добавляла совсем чуть-чуть. Четверть таблетки на флакон. Это ничтожная доза.

— Для взрослого, — сказал Богдан.

— Но он же плохо ел! Ты сам видел. Сидит у меня над тарелкой, как мышонок. А препарат замедляет кишечник, пища дольше задерживается, и он потом ест спокойнее. Это элементарно. Я хотела, чтобы он набрал вес. Чтобы вы наконец увидели, что у бабушки ребенок ест, а дома…

— Остановись, — произнес Богдан.

Но она не остановилась. Говорила о дозировке, о своем опыте, о том, что вреда быть не могло, что Оксана виновата сама, потому что не давала сироп регулярно дома. Организм, мол, не привыкал, поэтому после воскресений и были скачки.

— Мама, — голос Богдана стал чужим, пустым. — Ты два года давала моему сыну лекарство, которое ему нельзя. Без нашего ведома.

— Я делала то, что должна была! — резко ответила Мирослава Павловна. — Потому что вы не справлялись. Я бабушка. Я вижу больше. Я знаю лучше.

Богдан нажал отбой. Телефон лег на тумбочку, как что-то тяжелое и опасное.

Оксана смотрела на мужа. Его лицо менялось медленно: растерянность, понимание, стыд. Не тот легкий стыд, после которого извиняются и идут дальше, а густой, липкий, от которого трудно поднять глаза.

— Она не хотела навредить, — сказал он едва слышно. — Она думала, что помогает.

Оксана подошла к кровати и поправила одеяло на груди Марко. Он спал спокойнее, щеки чуть порозовели.

— Она думала, что помогает, — повторила она. — А он два года мучился. Два года говорил, что не хочет к бабушке. Два года я возила его туда, потому что ты говорил: не накручивай, мама знает. Два года, Богдан…