Сын-следователь попросил меня срочно запереться и молчать, а потом в доме произошло нечто тревожное

— Обедаю, Егор. Все по расписанию. Суп вот освоил.

— И что за суп?

— Фирменный. На воде и светлых воспоминаниях. Мать бы за такую кулинарию меня из кухни выставила.

Через полгода после похорон Алина пришла к отцу на кухню, села напротив и взяла его за руку.

— Пап, ну нельзя тебе одному в такой махине куковать. У нас как раз срок аренды подходит. Давай мы к тебе переедем. Сад приведем в порядок, квитанции эти дурацкие сами оплатим, про бытовуху забудешь.

— Алин, да я вроде не совсем еще разваливаюсь.

— Пап, ты в этой рубашке уже неделю ходишь, а в холодильнике из еды только эхо и старый кефир. Тебе уже не шестнадцать. Побереги себя.

Роман кивал с деликатной озабоченностью и добавлял заученные фразы о том, что Леонид заслужил покой.

Через неделю они переехали.

Первые дни казались спасением. В доме снова появились голоса, движение, запах готовящейся еды. Но потом начались таблетки.

Каждый вечер Алина приносила маленькую белую пилюлю.

— Пап, держи таблеточку. Врач прописал, чтобы голова после всех этих нервов яснее стала.

— Что-то я не припомню, чтобы ко мне врачи заходили.

— Вот видишь, — мягко улыбалась Алина и гладила его по руке, — значит, точно пора пить. Это просто витамины, не бойся.

Леонид не спорил. Дочь была так ласкова и уверена, что сомневаться в ней казалось предательством.

Через две недели мысли стали двигаться медленнее. Он заходил в мастерскую и подолгу стоял у верстака, не помня зачем. Брался за механизм и не мог понять, какая деталь куда ведет. Часы, над которыми он работал годами, вдруг казались чужими.

Человек, который с закрытыми глазами различал правильный ход механизма от фальшивого, терял то, без чего не мог быть собой.

Хуже всего была готовность поверить.

— Пап, ну опять ты забыл, что только что поел. Представляешь, что бы ты без нас делал?