Сын-следователь попросил меня срочно запереться и молчать, а потом в доме произошло нечто тревожное
Однажды ночью он проснулся от ощущения, что в углу спальни кто-то стоит.
Нина.
В том платье, в котором ее хоронили.
Она смотрела на него, не двигалась, не говорила. Ткань едва заметно шевелилась, хотя окна были закрыты.
Леонид зажмурился, потом открыл глаза. Она все еще была там.
Алина мгновенно появилась в дверях.
— Пап, ты чего? Кричал на весь дом, напугал нас.
— Там… — он не мог заставить себя произнести это слово. — Мама… Мне показалось…
— Конечно, показалось. Ночью мозг такие фокусы выкидывает, любой фильм ужасов позавидует. Ложись. Тебе просто нужно хорошенько выспаться.
Она уложила его, обняла, гладила по голове. И он, шестидесятисемилетний часовщик, лежал в собственной постели и не мог отличить явь от бреда. Ужас смешивался со стыдом.
Нежность Алины в ту ночь была самым жестоким из всего, что с ним делали, потому что она имитировала любовь.
Параллельно Роман обустраивал дом по-своему.
Сначала появилась камера на входной двери.
— Леонид Тимофеевич, поставим охрану. Время сейчас неспокойное, воришки кругом.
— Ром, у нас в округе последний серьезный случай был еще в девяностых, когда у почтальона велосипед увели. И то потом вернули, с извинениями и новой цепью.
Роман засмеялся и повесил вторую камеру в гостиной — на случай, если Леонид упадет. Третью установил в коридоре — если старик будет бродить ночью. Четвертую спрятал за зеркалом в ванной.
Леонид заметил закономерность: камер не было только в двух местах — в спальне Алины и Романа и в мастерской на втором этаже.
Когда он спросил про мастерскую, Роман покачал головой:
— Там же химия сплошная, Леонид Тимофеевич. Пары растворителя электронику за пару дней разъедят. Я в этом смыслю, уж поверьте.
Леонид, сорок два года работавший с этими материалами, знал, что вентиляция, которую он когда-то устанавливал вместе с Ниной, справляется превосходно. А камеры делают и для условий куда жестче.
Но туман в голове превращал каждую мысль в усилие, которое не хотелось совершать.
Роман взял под контроль финансы, карты, счета и переписку. Когда Леонид потянулся к телефону, чтобы набрать старого друга, мастера, с которым был знаком с восьмидесятых, Роман появился мгновенно.
— Давайте я сам наберу. Вам вредно лишний раз в экран щуриться. Отдохните.
А однажды вечером, когда на экране высветилось имя Егора, Роман перехватил аппарат раньше, чем Леонид успел дотянуться.
— У Егора там завал на работе, Леонид Тимофеевич. Не будем человеку под руку лезть. Освободится — сам наберет.
И сбросил вызов.
Леонид хотел крикнуть, что имеет право говорить с собственным сыном. Но крик застрял где-то между грудью и горлом.
Мастерская на втором этаже, с вентиляцией, семнадцатью замершими механизмами и верстаком, помнившим прикосновения тысяч деталей, оставалась единственным местом, где за ним никто не следил.
Леонид пока не понимал, зачем ему это убежище.
А Егор уже третью неделю набирал отцовский номер в нерабочее время. И каждый раз гудки обрывались на середине — так, как они сами по себе не обрываются.
Ясность возвращалась по капле, словно свет в комнату, где медленно поднимают штору…
