Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

Дождь пришёл не сразу. Сначала по кресту, платку и венкам прошёл сухой злой ветер. Потом над болотным просветом коротко вспыхнуло, и спустя несколько минут темнота стала густой, мокрой, почти вязкой. Лампа на крюке раскачивалась, редкие капли стучали по доскам, а земля под ногами превращалась в тяжёлую скользкую кашу.

Данило работал зло и быстро, потому что иначе пришлось бы думать. Он вбил лом между корнями и откосом, привязал две толстые доски к стволу лиственницы, устроил грубую подпорку под просевший край. Потом побежал к вездеходу за домкратом — тем самым старым, который возил с собой на случай пробитого колеса.

Ему никогда не приходило в голову, что однажды он потащит домкрат на кладбище, чтобы поддержать гроб собственной матери. От этой мысли мутило, но из-под доски снова донёсся писк, уже совсем слабый. Данило поставил домкрат в землю, подложил брусок и начал поднимать просевший край понемногу, миллиметр за миллиметром.

Глина хрустела. Где-то внутри откоса тихо осыпалось. Волчица металась вдоль могилы, не бросаясь на него, но каждый раз, когда доска едва поднималась, из её горла вырывалось короткое глухое рычание.

— Тихо, — процедил Данило. — А то все тут останемся.

Она остановилась. Стояла боком, мокрая, худая, с подтянутым животом, и смотрела так, что Данило вдруг перестал видеть в ней опасность. Перед ним была измученная мать, загнанная туда, где уже не остаётся выбора. На старом рубце у неё снова разошлась кожа, между пальцами набилась глина, больную лапу она ставила осторожно, будто каждый шаг отдавался резью.

Данило просунул руку под поднятую доску и ощутил холодную жидкую землю. Пальцы скользили, натыкались на корни, уходили глубже. Где-то впереди шевельнулось маленькое тёплое тело. Он почти нащупал его, когда бок могилы треснул, и сверху съехал целый пласт. Глина ударила по руке и придавила кисть. Домкрат жалобно скрипнул.

Данило рывком выдернул руку и отскочил.

— Чёрт!

Волчица бросилась к яме и начала рыть с другой стороны так яростно, что мокрая земля полетела ему на сапоги. Он дёрнулся было отогнать её, но вдруг понял: зверь не мешает. Она сбивает слой там, куда человек не подлезет, освобождает корни, распихивает глину лапами быстро и точно.

Он снова схватил лопату. Несколько минут они работали рядом, разделённые осевшим краем холма: человек и зверь, мокрые, задыхающиеся, почти слепые в качающемся свете. Страх никуда не исчез, но стал не главным. Всё внутри у него сжалось до одной мысли: добраться до того, кто ещё дышит под землёй.

Когда корни оголились, между ними открылась узкая полость. Данило лёг животом в грязь, протиснул плечо в провал и вытянул руку так глубоко, что заболела лопатка. Пальцы наконец коснулись тёплого…