Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

Весь день Данило таскал к вездеходу доски, старые мешки с песком, верёвку, лом, фонарь на железном крюке. Нашёл домкрат, проверил лампу, сложил у борта короткие обрезки бруса. Леся сначала молчала, наблюдала из дверей, как он ходит туда-сюда с потемневшим лицом. Потом не выдержала.

— Ты опять на кладбище?

— Надо до ночи посмотреть.

— Данило, может, хватит уже? — Она стояла у порога в чёрной кофте, той самой, которую надела в день прощания, и казалась за эти дни тоньше, старше. — Ты третьи сутки как не свой. Ни ешь толком, ни спишь.

Он хотел ответить резко, но слова сами погасли. Данило сел на край лавки, потёр лицо ладонями и только тогда сказал:

— Если грунт пойдёт, могилу за ночь утащит в откос. Я этого не допущу.

Леся долго смотрела на него. В её взгляде было и горе, и усталость, и страх, с которым она уже перестала спорить.

— Тогда я поеду с тобой.

— Нет.

— Значит, возьми нормальную лампу. И термос. Чай я налью.

Он кивнул. Это было всё, что он смог принять.

К вечеру небо затянуло плотной серой пеленой. Лес стал глуше и темнее, как бывает перед долгим холодным дождём. Данило подъехал к кладбищу, оставил вездеход у калитки и несколько минут стоял, прислушиваясь. Сначала вокруг было пусто: только шорох травы, редкий скрип оградки, влажный запах земли.

Когда сумерки окончательно сгладили кресты и кусты в одну тёмную массу, из нижнего подлеска вышла волчица. Теперь она шла медленнее. Передняя лапа подрагивала, бок и грудь были в засохшей глине, шерсть висела клочьями. Но у могилы зверь будто забыл усталость: сразу ткнулся носом к тому самому краю, дважды ударил лапами и прижал ухо к земле.

Данило опустил доски, подошёл и тоже наклонился. На этот раз звук был отчётливее. Не вода, не осыпающийся песок, не корень, трущийся о корень. Тонкий, захлёбывающийся писк.

Он выругался сквозь зубы.

Там был ещё один.

Волчица подняла морду. Данило не знал, понимает ли зверь слова, но тон она поняла сразу. Отступила в сторону, освободив место, и застыла.

Он ударил лопатой в размокший край. Земля пошла легче, чем ночью. Он работал быстро, почти яростно, не замечая, как ветер забирается под куртку. Корни лиственницы выступали из откоса, похожие на согнутые пальцы. Ещё удар — и железо звонко ткнулось во что-то твёрдое.

Данило замер. Осторожно сдвинул землю, посветил в яму и увидел боковую доску гроба.

Внутри всё оборвалось. Край могилы висел над пустотой. Ниже чернел старый ход, осыпавшийся и влажный. А где-то под самой доской снова раздался слабый писк, такой тонкий, что от этого звука у него заледенели ладони. Волчица стояла рядом беззвучно, и он слышал только её сбитое дыхание.

Он поднял фонарь выше, увидел перекошенный бок холма, мокрую доску, провал под ней — и понял: отступить уже нельзя. Если уйти сейчас, к утру здесь не останется ни живого детёныша, ни целой могилы. Данило медленно снял с плеча верёвку и прошептал в темноту, сам не зная, к кому обращается:

— Мама, придётся потерпеть…