У главаря банды годами ничего ТАМ не получалось, пока не появилась бедная медсестра

Через несколько дней Лидия предложила ей ещё одну работу: два раза в неделю навещать пациента в пригороде. Им оказался Семён Левченко, отец Софии. Ему было семьдесят восемь лет. Последняя стадия сердечной недостаточности почти не позволяла ему покидать первый этаж дома из красного кирпича с широким крыльцом и старым деревом во дворе. За четыре месяца от него ушли три сиделки: по ночам Семён путался в мыслях и звал тех, кого давно не было среди живых.

Марина согласилась и никому не объяснила почему.

В доме Семёна было тихо и безукоризненно чисто. Здесь пахло лекарствами и старым деревом. На каминной полке стояли фотографии в рамках, среди них — свадебный портрет Софии под цветочной аркой. Она улыбалась с безмятежной уверенностью женщины, привыкшей к собственной красоте. Кровать Семёна поставили возле окна, откуда он мог видеть ветви дерева.

В ясные дни старик рассказывал Марине о пекарне своего отца, о том, как учился на электрика, и о жене, умершей одиннадцать лет назад. Особенно часто вспоминал, как она пела на кухне. Марину он называл «девушкой с каштановыми волосами» и благодарил за каждое измерение давления, словно она совершала ради него нечто необыкновенное.

Однажды к вечеру солнечный свет стал золотым, а тень от дерева дотянулась до изножья кровати. Семён посмотрел на Марину и не узнал её.

— Это ты? — спросил он.

Марина села рядом и не стала поправлять старика.

— Я твой отец, — продолжил Семён. — Я всё слышал, милая. Уже давно всё слышал. Мне трижды звонили.

Он замолчал, пытаясь отдышаться.

— Я никому не рассказал. Всё надеялся, что ты сама остановишься.

Семён поднял руку и беспомощно пошарил в воздухе. Марина вложила в неё свою ладонь.

— Ты говорила, что страдаешь, и я поверил. Потому что я твой отец. Но та семья приняла тебя, была добра к тебе, а ты всё продолжала. Я просил тебя остановиться. Помню, как сидел внизу на кухне и умолял. А ты отвечала, что я стар и ничего не понимаю.

Слабые пальцы дрожали, сжимая её руку. За окном проехала машина; её шум постепенно растворился вдали.

— Ты не остановилась, — прошептал Семён. — Потом ушла, и теперь в этом доме остался только я.

Марина не отвечала. Она позволила ему держать себя и слушала, как настенные часы в соседней комнате отсчитывают секунды. Ей хотелось понять, к кому именно он обращался и что скрывалось за тремя звонками, но задавать вопросы человеку, потерявшему связь с настоящим, она не стала. Через некоторое время старик тяжело выдохнул. Взгляд прояснился, и он снова увидел перед собой Марину. По его лицу невозможно было понять, сохранилось ли в памяти хоть одно сказанное слово.

— Девушка с каштановыми волосами, — попросил он, — дашь мне воды?

Марина налила стакан, помогла ему приподняться и поднесла воду к губам. Семён пил медленно, маленькими глотками. Когда она поставила стакан, он неожиданно удержал её за запястье.

— Ты работаешь в доме на холме?

— Да.

Семён медленно кивнул.

— Тот молодой человек звонит мне каждый месяц. За четыре года ни разу не пропустил. Он оплачивает эту кровать, лекарства и твою работу. Я знаю это и сейчас говорю в здравом уме. Он ничего не объясняет, а я не задаю вопросов.

Его пальцы слегка сжались.

— Моей дочери больше нет. Это я понимаю точно. Но она всё равно была моим ребёнком, и больше от неё у меня ничего не осталось.

Марина смотрела на крупные суставы и тонкую, почти прозрачную кожу его руки.

— Поэтому, если вдруг что-нибудь услышишь, не рассказывай ему, — попросил Семён. — Он слишком хорошо ко мне относится…