У нотариуса муж с любовницей смеялись над конвертом, пока жена не начала читать его вслух
Нотариус, женщина в строгом тёмном костюме, пригласила их в кабинет. Она села за тяжёлый стол, поправила очки, открыла папку и заговорила ровным голосом:
— Мы собрались для оглашения завещания Надежды Андреевны Левчук, скончавшейся двадцать третьего сентября.
Лариса вздрогнула. Прошло уже полгода, но эта дата всё ещё отзывалась в ней тупой болью. Надежда Андреевна была единственной в семье Романа, кто не отталкивал её холодной вежливостью. Иногда Ларисе казалось: свекровь любила её — тихо, без громких слов, но по-настоящему.
Последние три года Лариса почти жила в её квартире. Кормила, переворачивала, мыла, меняла бельё, читала вслух, когда у больной не получалось заснуть. Они говорили о книгах, старых фильмах, молодости и жизни, которую люди слишком часто откладывают на потом. Надежда Андреевна вспоминала мужа, тяжёлые годы, их первую встречу, а Лариса слушала и запоминала каждую подробность, потому что в этих рассказах больная женщина будто ненадолго возвращала себе прежнюю силу.
Роман тогда любил повторять, что не хочет «разрушать себе нервы». К матери он заглядывал раз в две недели, минут на пятнадцать, и чаще оставался в коридоре с телефоном. Лицо у него было кислое, взгляд всё время полз к часам. Иногда он говорил из комнаты пару дежурных фраз, спрашивал, как дела, не слушая ответа, и почти сразу начинал собираться. А потом он привёл Марту и сказал Ларисе, что уходит. В тот период она разрывалась между квартирой свекрови и прежним жильём: Надежду Андреевну нельзя было оставить одну, а Роман требовал, чтобы Лариса съехала.
Тот вечер остался в памяти как ледяной сколок. Он пришёл, не снял сразу пальто, остановился у порога и сказал: ему нужна другая жизнь, она больше его не привлекает. Без объяснений, без стыда, без попытки подобрать слова мягче, будто выносил из дома старую вещь. Лариса тогда долго стояла молча, потому что не знала, за какую боль хвататься первой. Надежда Андреевна плакала, сжимая Ларисину руку, и шептала: «Прости его, доченька. И меня прости, что я такого сына воспитала…»
