В 53 года он остался один у ЗАГСа, но случайная встреча с другой брошенной невестой изменила весь день

Мирон стоял в дверях, держа на руках спящего Семёна. Оксана подошла, прислонилась плечом к косяку и тихо спросила:

— Ну что, мастер, жалеешь о чём-нибудь?

— Жалею.

— О чём?

— Костюм тогда жал в плечах. Не надо было надевать.

— А если серьёзно?

Он посмотрел на Дарину, склонившуюся над клавишами, на сына, доверчиво спящего у него на груди, на дом, где каждая старая доска будто снова обрела голос. И ничего не сказал. Оксане объяснения не понадобились.

Мирон передал ребёнка сестре и вошёл в комнату. Он подошёл к Дарине со спины, дождался, пока она снимет руки с клавиш, и осторожно развернул её к себе. Их первый настоящий поцелуй случился не для документа, не ради чужого спокойствия, не по странному уговору в казённом зале. Он был тёплым, сдержанным, немного неловким и потому особенно живым.

Из-за приоткрытой двери веранды донёсся восторженный вздох Галины Петровны:

— Ну до чего же хорош!

Дарина отстранилась и крикнула, краснея и смеясь одновременно:

— Мама!

— Всё-всё, не смотрю! — отозвалась та и, конечно, продолжила наблюдать в щёлку.