В новой квартире кот вёл себя странно возле одной стены, и вскоре стало ясно, что не просто так

— Вы пожалеете, — сказала она. Уже без улыбки.

— Возможно, — ответила Мария. — Но не сегодня.

Полиция приехала не быстро. За это время Ольга успела уйти, вернуться с каким-то мужчиной в кожаной куртке, снова уйти, позвонить кому-то на лестнице и несколько раз назвать Марию «истеричной женщиной». Дмитрий молчал. Он сидел на кухне, закрыв лицо руками, пока Мария фотографировала стену, тетрадь, документы, мешочек, старый телефон. Соня сидела рядом с Барсиком на диване и гладила его по костлявой спине.

Татьяна Мельник рассказала обрывками, тяжело дыша, что Наталья Коваленко была не родной бабушкой Лизы. Девочка приходилась внучкой ее давней подруге, умершей рано. Мать Лизы пропала из их жизни после лечения от зависимости, отец был неизвестен, и Наталья взяла ребенка под опеку. Ольга, племянница Натальи, сначала помогала, приносила продукты, возила к врачам. Потом стала требовать оформить на нее доверенность.

— Наташа квартира ей не давала покоя, — говорила Татьяна, сжимая кружку с водой. — Все твердила: «Тетя, ты же не вечная, а ребенок чужой». А Наташа отвечала: «Чужих детей не бывает, если они за руку держатся, когда тебе плохо».

Мария слушала, и ком в горле становился все тяжелее.

— А потом?

Татьяна закрыла глаза.

— Потом Наташа заболела. Сердце. Давление. То забывала кастрюлю на плите, то могла ночью выйти за хлебом. Ольга этим воспользовалась. Привела каких-то специалистов, оформила, будто Наташа не справляется. Лизу забрали временно в центр. Наташа плакала так, что у нее губы синие были. Я пыталась вмешаться, но у меня тогда сын после аварии лежал, я между больницей и домом разрывалась. А потом Наташа умерла.

— А Лиза? — спросила Соня.

Татьяна посмотрела на девочку и отвернулась.

— Сказали, что ее забрали дальние родственники. Ольга сказала. Я поверила. А через месяц узнала, что квартира переоформлена. Пошла к нотариусу, но мне сказали: нет у меня прав запрашивать. Я испугалась. Ольга пришла вечером и сказала, что если я буду лезть, она добьется, чтобы меня признали невменяемой, а сына моего лишили выплат. Я молчала. Пять лет молчала.

Она заплакала. Тихо, старчески, без всхлипов. Слезы просто текли по морщинам.

Мария села рядом.

— А вы знали про стену?

— Наташа говорила, что спрятала копии. Но где — не сказала. Только смеялась: «Барсик умнее всех нас». Я думала, бредит.

Барсик поднял голову, будто услышал свое имя, и глухо муркнул.

Когда приехали сотрудники, квартира была похожа на место после маленького взрыва: пыль, обломки гипсокартона, открытые коробки, холодный чай, мокрые следы от обуви у двери. Молодой участковый сначала смотрел устало и недоверчиво, но после слова «завещание» и видеозвонка с Ириной Викторовной стал внимательнее. Документы описали, фотографии приложили, заявление приняли. Старый телефон и флешки Мария отдавать не стала без протокола, и Ирина Викторовна по телефону жестко настояла, чтобы все изымалось официально.

Дмитрий подписывал объяснение молча. Ручка в его пальцах дрожала.

Ночью они почти не спали. Соня легла у Марии под боком, как маленькая, хотя давно уже считала себя взрослой. Барсик устроился в ногах, уткнувшись носом в пакет, где лежал розовый детский носок. Дмитрий остался на кухне. Мария слышала, как он несколько раз вставал, наливал воду, открывал окно, закрывал. Один раз тихо выругался. Один раз, кажется, плакал.

Утром он сказал:

— Я пойду с тобой.

Мария застегивала куртку Соне.

— Нет.

— Маш, пожалуйста.

— Не сейчас.

Он кивнул, будто ждал этого.

— Я вчера говорил правду. Я подделал подпись. Я сам сегодня пойду и напишу заявление.

Мария посмотрела на него. Внутри все сжалось — от злости, жалости, усталости.

— Почему?

— Потому что дальше врать некуда.

— Поздновато понял.