В первую брачную ночь Максим предложил жить отдельно, а Оксана раскрыла свой расчёт

Она повернулась и вышла.

Под облачным небом было прохладно. Они направились к машине, и половину улицы Максим прошёл молча.

— Она призналась, — сказал он наконец.

— Лишь отчасти. Хотела напугать — это признание умысла, не убийства. Возможно, такого конца и впрямь не ожидала. Тогда виновна по другой статье Уголовного кодекса. Меньше вины от этого не становится.

— Записать удалось?

Оксана вынула из внешнего кармана пальто небольшой телефон. Диктофон работал на протяжении всего разговора. Максим перевёл взгляд с него на неё.

— Ты заранее его включила?

— Я всегда готовлюсь заранее.

Те же слова она произносила в самом начале. Теперь в них не чувствовалось дистанции, только усталость человека, долго нёсшего тяжёлую ношу и увидевшего, что путь близится к концу.

У машины Максим остановился и взял её за руку. Без порыва — так берут то, что дорого.

— Всё. Можно остановиться.

— Пока нельзя. Осталось собрание акционеров.

— После него. Тогда уже можно.

Оксана смотрела на него. Пять лет она почти ничего себе не позволяла: ни высказать усталость или страх, ни признаться, что больше не может. За эти пять лет впервые ей предложили не поддержку и не жалость — разрешение остановиться.

Она ничего не сказала, но руки не отняла.

Экстренное собрание Оксана назначила на следующую пятницу. В официальной повестке значились изменения структуры управления, без подробностей. Подготовка заняла всю неделю. Григорий Петрович привёз из другого города оригиналы документов, Денис собрал на нескольких листах общую схему с именами, суммами и датами. Даже без знания бухгалтерии теперь можно было проследить коррупционную цепочку: деньги совершали круг, на бумаге возникали расходы, а в нужных карманах — настоящие поступления.

Григорий Петрович также связался с Тамарой, своей бывшей коллегой по следствию. Та изучила материалы, прослушала запись разговора с Ларисой и сказала:

— Для возбуждения дела хватает. Но сначала лучше лишить её места в совете. Иначе через своих людей она может успеть заблокировать счета.

Однажды вечером, на третьем часу работы с документами, Максим спросил:

— Мы правильно поступаем?

— По закону — да.

— Я не о законе.

Оксана подняла глаза.

— Она всё-таки пожилая женщина, — продолжил он, словно размышляя вслух, не защищая Ларису. — Я знаю, что она сделала, и не оправдываю. Но…

— Ты говоришь о пожилой женщине, допустившей ошибку. А она принимала решения, — спокойно ответила Оксана. — С первым жила, потом приняла другое: почувствовав угрозу, попыталась подставить меня через Ткаченко. Так действует система, это не случайная ошибка.

Он помолчал.

— Да. Ты права.

— Её гибели мне не нужно. Нужно, чтобы всё назвали своими именами. При всех, с доказательствами. Чтобы имя отца…

Она остановилась, и Максим не стал торопить.

— Чтобы его имя очистили, — тихо закончила Оксана.

Лишь спустя долгую паузу он ответил:

— Очистят.

Это было обещание, а не утешение.

В четверг вечером, за сутки до собрания, Лариса сделала последнюю попытку. Банк уведомил Максима: доступ к одному из счетов заблокирован из-за запроса о подозрительных транзакциях. Анонимного, но составленного явно со знанием банковских процедур.

Он показал уведомление Оксане.

— Пытается устроить хаос перед собранием, — сказала она. — Пока ты занят собственными финансовыми неприятностями, к выступлению не подготовишься.

— Это можно исправить?

— Да. Подашь объяснения — банк снимет блокировку в течение суток. Времени хватит.

— Значит, завтра. Ничего не переносим.

Оксана посмотрела на него.

— Тебе не страшно?

Когда-то, в самом начале, об этом спрашивал он. Теперь вопрос вернулся к нему. Максим подумал, прежде чем ответить:

— Страшно. Но страх — это просто сигнал, что ситуация серьёзная.

Несколько секунд Оксана смотрела на него.

— Хорошо запомнил.

— Стараюсь.

Впервые они улыбнулись одновременно и искренне, без дипломатии, не потому, что так требовала обстановка. За окном сгущался вечер. Главный день был завтра.

Всю ночь Оксана не спала. Уснуть ей не давал план собрания: она снова проверяла его мысленно, возвращалась к уязвимым местам, перебирала возможные неудачи. Страх тоже был, но бодрствовать заставляла прежде всего эта непрерывная работа мысли. С тревогой она давно научилась обращаться как с инструментом: та помогала замечать то, что иначе осталось бы без внимания…