В первую брачную ночь Максим предложил жить отдельно, а Оксана раскрыла свой расчёт

В тёмном жакете, с прямой спиной и спокойным лицом, она сидела на дальнем конце стола. Григорий Петрович расположился справа от Оксаны. Слева без всяких пояснений сел Максим. Лариса заметила это, и её невозмутимость впервые едва заметно нарушилась.

Открыв собрание, Оксана сразу перешла к материалам. Она говорила ровно и не тратила время на лишние пояснения. Ни одно утверждение не оставалось без подтверждения, а рядом с каждой названной цифрой был указан источник.

Перед каждым участником лежала распечатанная схема движения денег. Акционеры могли следить по ней за объяснениями Оксаны и одновременно сверять сказанное с документами.

Затем включили проектор. На экране одно за другим появились три сообщения: три буквы, упоминание денег и требование молчать. После переписки Оксана перешла к следующему доказательству.

Следующей включили запись. Из динамика прозвучал голос Ларисы:

— Я хотела только напугать.

После этих слов зал затих. Один из миноритариев снял очки и начал растирать переносицу. Другой торопливо перелистывал документы, затем замедлился, задерживаясь на страницах, и снова принялся быстро их переворачивать.

Лариса не поднялась с места, не повысила голос и не попыталась устроить сцену. Она смотрела на Оксану с выражением человека, который уже понимает: выхода не осталось. Не потому, что готов признать вину, а потому, что видит сложившееся положение целиком. Опытные люди узнают такой момент сразу.

— У меня вопрос, — наконец произнесла она, по-прежнему владея голосом. — Что давало вам право записывать меня тайком?

— Вы пригласили нас к себе, и мы разговаривали в вашем доме. Запись делали участники разговора, в присутствии собеседников. Когда записывает одна из сторон беседы, закон это допускает.

— Такое толкование можно оспорить.

— Это обычная правовая трактовка, — отозвался Григорий Петрович с сухим спокойствием человека, прошедшего немало судов и не желавшего обсуждать решённый вопрос.

После ответа Григория Петровича Лариса больше не спорила. Голосование вместе с подсчётом заняло 20 минут. Семеро из девяти акционеров высказались за прекращение её полномочий в совете директоров. Один воздержался, ещё один проголосовал против.

Выслушав объявленный результат, Лариса поднялась. Бумаги перед собой сложила аккуратной стопкой и надолго задержала взгляд на Оксане — словно собиралась что-то произнести, но так и не произнесла. Вышла молча; дверь за ней закрылась тихо.

За дверью Ларису ждали двое сотрудников следствия. Их появление тоже входило в заранее подготовленный план: об этом позаботился Григорий Петрович. Оксана не видела происходившего в коридоре, только слышала негромкий разговор. Потом раздались удаляющиеся шаги, а следом всё стихло.

Когда остальные ушли, в зале остались только Оксана, Максим и старый юрист. Он долго сидел молча, после снял очки, протёр их тканью и снова надел.

— Степан Мельник гордился бы тобой, — сказал он, посмотрев на неё.

Оксана лишь кивнула. Другого ответа не понадобилось.

Через четыре дня после собрания возбудили дело. Утром позвонил следователь и без долгих вступлений сообщил:

— Оснований для обвинения достаточно. Организация умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, повлёкшего смерть.

Эта квалификация ближе всего соответствовала установленному. Прямой умысел на убийство доказать было труднее: Лариса утверждала, что рассчитывала лишь на неисправность, а гибели не предполагала. На этом её адвокаты и собирались строить защиту. Но мошенничество в особо крупном размере, организация финансовых махинаций и подстрекательство должны были войти в обвинительное заключение без споров.

— Её выпустят? — спросил Максим, когда Оксана передала содержание звонка.

— Суд решит. Защита у неё будет сильная, но доказательств немало. Ткаченко даёт показания, запись тоже есть. — Она выдержала паузу. — Скоро на свободу она не выйдет.

Он кивнул, стоя у окна. В его позе чувствовалась тяжесть, не похожая ни на гнев, ни на горе. Будто долго державшее напряжение ушло, а освободившееся место пока нечем было заполнить.

— Максим.

— Да?

— Как ты?

Он ответил не сразу:

— Пока не понимаю. Попробую спросить себя потом.

Оксане это было знакомо. После долгого пути к цели сначала внутри ничего не отзывалось, затем наваливалось всё разом, и лишь позднее удавалось различить отдельные чувства. Она подошла к окну и осталась рядом с ним, ничего не говоря. Снаружи моросило. Столичная осень была привычно серой, настойчивой, без драматических перемен.

Через неделю, утром перед работой, Оксана собралась на кладбище. Максим предложил сопровождать её…