В первую брачную ночь Максим предложил жить отдельно, а Оксана раскрыла свой расчёт

Несколько секунд Максим смотрел на неё, затем медленно кивнул — будто собственное решение принял давно и ждал лишь этих слов.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила она.

— На этом всё?

— А что ещё?

— В таких разговорах обычно что-нибудь добавляют.

— Тебе хочется, чтобы я добавила?

— Нет. Этого достаточно.

Он не преувеличивал.

Спустя несколько месяцев начался суд. Процесс затянулся: дело было сложным, а адвокаты Ларисы хорошо знали свою работу. На заседаниях она держалась ровно, прямой умысел отрицала и продолжала настаивать, что не знала, к каким последствиям приведёт её решение. Зато финансовая часть обвинения была доказана железно. Ткаченко подробно рассказывал о переводах и документах, а сами бумаги не оставляли пространства для иных толкований.

Оксана несколько раз присутствовала на заседаниях как потерпевшая. Слушала без ненависти, с той сосредоточенностью, которую всегда отдавала важному. В один из перерывов Лариса подошла к ней в коридоре. Адвокат следовал за ней, но остановился поодаль, в нескольких шагах.

Прежней выправки у Ларисы не было. Она словно стала ниже, будто внутренняя опора уже не держала её так крепко.

— Я не желала им смерти, — тихо сказала она. — Понимаю, что ты можешь не поверить. Но я говорю правду.

Оксана выдержала паузу.

— Верю. Именно смерти вы не хотели. Только ваш выбор привёл к ней, и отвечать за него всё равно придётся.

Лариса медленно кивнула, словно устала спорить уже не с людьми, а с собой.

— Ты в отца. Такая же сильная.

Это прозвучало как замеченный факт, без похвалы и без попытки задеть.

— Спасибо.

После этого они пошли в разные стороны.

В конце зимы суд назначил Ларисе 12 лет по совокупности статей. Защита, как и ожидалось, подала апелляцию, но Оксана уже не считала это своим делом. Сообщение следователя пришло, когда она была на заводе. Она показала его Максиму; тот прочёл, убрал телефон в карман и промолчал.

Потом подошёл и обнял её. Оксана позволила — без объяснения, без расчёта. Этому она всё ещё училась. Позволить что-то просто так оказалось труднее, чем доказать виновность в суде, но всё-таки возможно.

Весной Степана Мельника официально реабилитировали. Следствие установило, что обвинение на него возложили незаконно, и подготовило соответствующий документ. Это была стандартная процедура, но от её обычности значение бумаги не становилось меньше. Документ пришёл по почте — холодный, безличный, с подписями, как часто бывает с официальными бумагами о самом важном.

Григорий Петрович специально приехал из другого города, чтобы передать её лично: такое, сказал он, курьерам не доверяют. В маленькой заводской переговорной собрались втроём. Юрист положил документ перед Оксаной. Она прочла, вернула его на стол и долго смотрела на страницу.

— Ну вот, — сказал Григорий Петрович, повторив свою короткую фразу из того дня, когда Ткаченко дал показания.

Оксана кивнула. Слёз не было, и это не удивляло: важное приходило к ней иначе. Что-то долго давившее исчезло. Не ослабило хватку — перестало существовать. Будто за этой тяжестью всё время оставалась другая жизнь, где отец был хорошим человеком, её отцом, и доказывать ничего не требовалось.

Максим взял графин и налил воды сначала ей, потом себе, затем Григорию Петровичу. Ничего не сказал. Так тоже было правильно.

К лету завод вышел на полную мощность, хотя переходный период давался трудно. Часть партнёров по-прежнему относилась к переменам с недоверием, а сотрудники привыкли к прежнему стилю управления. В одном квартале финансовые показатели снизились, и Оксане пришлось объяснять новому совету, уже собранному без Ларисы, почему спад временный и какие меры помогут его преодолеть. Она удерживала свою позицию там, где была права, но меняла подход, если понимала, что ошиблась. Постепенно работа предприятия наладилась.

Максим занялся дистрибуцией в марте. Поначалу действовал осторожно, потом увлёкся. Его способность располагать к себе оказалась полезнее многих аргументов: на третьей встрече партнёры уже доверяли ему, иногда — на второй. Выученного приёма в этом не было. Он так умел, а Оксана — нет.

Однажды оба задержались на заводе и возвращались домой уже в темноте.

— Я ведь всю жизнь считал, что строить ничего не требуется, — сказал Максим за рулём. — Всё и так есть. А иметь готовое и создавать самому — разные вещи. Создавать лучше.

— Чем?

— Тем, что это твоё. Прежде я жил в чужом: красиво устроено, удобно, только не мной. — Он смотрел на дорогу. — А теперь у меня есть своё…