В последний момент женщина закричала, чтобы гроб не отправляли дальше, и её тревога оказалась не случайной

Он был таким пронзительным, что люди вздрогнули, будто над ними лопнуло стекло.

— Стойте! Остановите! — закричала Вера Степановна.

Она сорвалась с места и бросилась к гробу. Слабые руки пытались ухватиться за край, будто она могла одной своей волей стащить его с движущейся ленты.

Служители успели нажать кнопку, и транспортер замер.

— Там мой сын! — рыдала она, прижимаясь грудью к крышке. — Мой мальчик… Не надо… Он живой у меня был! Живой!

В дрожащей руке она держала фотографию Павла и, почти не видя перед собой людей, показывала ее всем подряд.

— Смотрите! Вот он! Разве можно… разве можно его туда? Он для меня живой! Он живой!

Кто-то испуганно отвернулся, кто-то смотрел на старуху с жалостью, кто-то — с раздражением. Мужчина в дорогом костюме нахмурился, но не сделал ни шага сразу. Сопровождавшая Веру Степановну женщина поспешила к ней первой, а затем подошел и он. Вера Степановна вдруг обмякла, словно из нее вынули все силы, и начала оседать на пол.

Ее подхватили под руки. Женщина достала маленький пузырек, поднесла к носу Веры Степановны, и та через несколько секунд слабо застонала. Потом троица медленно двинулась к выходу. Вскоре они смешались с остальными скорбящими, которые молча покидали зал.

В служебном помещении крематория, куда гробы попадали после зала, было тесно, жарко и гулко. Именно отсюда их отправляли вниз, к печи. Для посетителей это место оставалось скрытым, почти несуществующим, но для работников оно было обычной частью смены.

— Ну и представление старуха устроила, — проворчал Егор, один из кочегаров, опираясь плечом о стену. — Давненько у нас такого не случалось.

Его напарник Роман, коренастый мужчина с хитрым прищуром, усмехнулся.

— Ага. Кричала так, будто ее саму туда собирались отправить…