ВДОВА Впустила 3-х ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Деревня отвернулась, а Она НЕ ПОЖАЛЕЛА Ни Разу

Крикнуть было нельзя. Подними он шум — тот уйдёт в лес, и потом до весны будут находить только следы да пустые амбары. Семён тихо скатился с чердака, выскользнул через заднюю дверь и, пригибаясь к сугробам, побежал к дому Ганны.

Через пять минут их маленькая артель уже была на ногах. Мирон взял лом. Данило — тяжёлую дубовую мерную сажень с железным наконечником, которой пользовался на работах. Семён держал нож так крепко, что побелели костяшки.

— Климентьевна, ты дома останешься, — сказал Данило.

— Идите уже, — ответила Ганна, снимая с крюка Остапову двустволку. — Я сзади посмотрю, чтобы тыл не продуло.

Они окружили дом председателя Кирила Демьяновича. Дверь в сени была приоткрыта. В окнах темно. Изнутри вдруг донёсся резкий, захлёбывающийся вскрик, и тут же оборвался.

— Пошли, — прошептал Мирон.

Он ударил плечом в дверь так, что петли вырвало из косяка. В сенях пахло кислым потом и холодом. На пороге комнаты возник Кривозуб. Лунный свет упал ему на лицо: худое, обтянутое кожей, с жёлтыми зубами, оскаленными в злой усмешке.

— Ну заходите, лагерные, — прохрипел он, поднимая руку с ножом. — Думали, у вдовы отмылись? Всех положу.

Он бросился на Мирона. Тот не отступил ни на вершок. Удар лома пришёлся коротко, страшно, в корпус. Кривозуб согнулся, но успел полоснуть Мирона по руке. В ту же секунду Семён, пробравшийся через боковое окно, прыгнул ему на спину и обхватил шею мёртвой хваткой.

Кривозуб хрипел, мотал головой, пытался сбросить парня. Данило не бил. Он ловко накинул на руки бандита петлю из стальной проволоки, которую с вечера держал в кармане.

— Вяжи, Семён!

Через минуту Кривозуб лежал на полу, стянутый проволокой, как мешок. Он плевался кровью, сыпал проклятиями, но подняться уже не мог.

В комнате зажглась лампа. Кирило Демьянович сидел на полу, прижимая ладонь к порезанному плечу. Его жена Лукия забилась за печь и тихо выла.

— Живой? — спросила Ганна, входя с ружьём наготове.

Председатель посмотрел на неё, потом на Данила, на окровавленного Мирона и на тяжело дышащего Семёна. Долго не мог выговорить ни слова.

— Живой, — наконец сказал он. — Спасибо, мужики. Если бы не вы… Он за документами пришёл. И за кассой.

К утру у председательского дома собралась вся деревня. Даже Параска пришла, укутавшись в платок до самых глаз. Роман Пилипович оформлял бумаги, важный, но уже не такой громкий. Кривозуба бросили в кузов под охрану прибывших из округа людей.

Майор, тот самый, что обыскивал дом Ганны, стоял на крыльце и смотрел, как она перевязывает Мирону руку чистым полотном. Потом подошёл к Данилу.

— Ошибся я в тебе, инженер, — сказал негромко. — Думал, гниль. А у тебя хребет. Спасибо за него. Большая беда была бы, уйди он дальше.

Данило не ответил. Он смотрел на восход, который окрашивал снег в бледно-розовый цвет. Ганна видела: для него эти слова значили меньше, чем тихое «спасибо» от председателя и открытые ворота деревни.

В тот вечер она снова писала в тетради:

Мороз страшный, но на душе тепло. Мужики поймали волка. Председатель выделил уголь и барана. Параска просила у Данила прощения — сказала, не знала, что человек может сидеть не за злое сердце. Деревня смотрит иначе. Видно, чтобы разглядеть человека, иногда надо, чтобы он спас тебе жизнь. Не пожалела я ни разу.

Деревня окончательно приняла Ганниных работников. Теперь это был не постой и не временная помощь, а что-то большее, похожее на семью. Но впереди стояла середина зимы, и в январе пришло письмо, которое ранило Ганну больнее любой проверки, потому что писала его родная кровь…