ВДОВА Впустила 3-х ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Деревня отвернулась, а Она НЕ ПОЖАЛЕЛА Ни Разу

По дворам пополз шёпот. Имя Ганны снова прозвучало у колодца, но теперь его произносили не криком, а испуганно, полушёпотом. Параска заперла ставни. Прокоп достал старую саблю, которая висела у него на стене больше для важности. Все ждали: вот сейчас-то Ганнины постояльцы и покажут, кто они на самом деле.

— Это не мы, — сказал Данило вечером, когда они сидели на кухне над почти пустым чаем. — И ты это знаешь, Климентьевна.

— Знаю. Только деревне знание надо в глаза ткнуть, иначе не поверит.

— Кривозуб здесь, — продолжил Данило. — Почерк его. Он не просто крадёт, он объявляет, что теперь лес и деревня его. Собаку убил не от нужды. Чтобы страх пошёл.

— Что делать будем? — спросила Ганна.

Мирон положил ладони на стол. Широкие, тяжёлые, неподвижные.

— Ждать. Он придёт туда, где сытно и где замки слабые. К тебе, Климентьевна, сунется последним. Тут Данило, я, Буран. А вот к Параске или к председателю может полезть. Там и запасов больше, и люди верят в замки сильнее, чем в осторожность.

Ганна перебрала в уме деревню. Если Кривозуба не поймать, страх опять повернётся против её людей. Их вышвырнут на мороз, забудут и коров, и заборы, и спасённые жизни. Толпа умеет помнить благодарность недолго, а подозрение — до самой смерти.

— Семён, — сказала она.

Парень выпрямился.

— Ты лёгкий. Тебя меньше видно. Сможешь сегодня ночью на чердаке конторы посидеть? Оттуда весь центр как на ладони.

В глазах Семёна мелькнул страх, но рядом с ним — желание быть нужным.

— Смогу. Только нож дайте. Тот, что Мирон точил.

Ночь на шестое декабря была лунной и невероятно холодной. Снег под ногой скрипел так громко, словно ломалось стекло. Ганна сидела в горнице без лампы. В сенях переминался Мирон. Данило ушёл к деду Омельку: старик сам попросил, чтобы его дом не оставляли без присмотра. Семён забрался на чердак конторы, зарылся в старое сено и оставил перед глазами узкую щель слухового окна.

Мороз проникал под фуфайку, пальцы немели, дыхание оседало на воротнике инеем. Но Семён не шевелился. Он вспоминал лагерь, где умение ждать было не терпением, а способом остаться живым. Там человек спасался тем, что становился незаметным. Сейчас это умение вдруг оказалось нужно не для того, чтобы спрятаться, а чтобы защитить других.

Около двух ночи со стороны председательского двора донёсся едва слышный скрип. Семён прильнул к щели. В лунном свете по снегу двигалась тень. Человек шёл не по дороге, а вдоль заборов, переходя из темноты в темноту. На нём был длинный тёмный тулуп, шапка закрывала почти всё лицо. В руке что-то узко блеснуло.

Семён понял сразу: Кривозуб…