ВДОВА Впустила 3-х ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Деревня отвернулась, а Она НЕ ПОЖАЛЕЛА Ни Разу

Не прошло и десяти минут, как у покосившегося плетня появилась Параска. Войти во двор она не решилась, только перегнулась через жерди, вытянув шею.

— Ганна, ты в своём уме? — зашипела она так громко, что слышно было, наверное, до колодца. — Это же каторжные. Ночью придушат, корову уведут, а дом подожгут, чтобы следов не осталось. Роман Пилипович уже знает. Утром явится.

Ганна даже не повернулась. Она выливала в таз горячую воду у дверей бани.

— Ступай к себе, Параска.

— Да ты послушай!

— Я слушала вас двенадцать лет, — Ганна подняла пустое ведро и поставила возле порога. — Забор у меня падал — никто не пришёл. Сарай трещал — никто доски не принёс. А Роман ваш только бумажки писать горазд да чужую брагу вынюхивать. Иди.

Параска фыркнула, плюнула в пыль и быстро зашагала прочь, подбирая юбку, словно двор Ганны уже был заразен.

Ганна вошла в избу. С печи сняла большой чугун, где с утра томились кислые щи с куском сала. Отрезала почти половину хлеба, достала три ложки, потом остановилась и положила четвёртую — для себя, хотя есть рядом с ними пока не собиралась. Руки её не дрожали. Страха она почему-то не чувствовала. Было другое, почти забытое ощущение: во дворе появились мужские шаги, мужское дыхание, сила, способная поднять балку, вбить столб, подпереть крышу. Пусть эта сила пока и ночевала в бане под присмотром пса.

Когда она вынесла еду, мужчины уже умылись. Стояли на крыльце бани в чистых нательных рубахах, видимо, прополосканных где-то по дороге. В сумерках их лица перестали казаться страшными. Они выглядели не опасными, а вымотанными до старости, хотя Данилу едва ли было больше сорока пяти, а Семён и вовсе был почти мальчишкой.

— Ешьте, — сказала Ганна. — Ложки в сенях. Спать будете на полках. Сена я подстелила. Завтра подъём в шесть. Тогда и увижу, чего стоят ваши слова.

Она ушла в дом и прикрыла дверь на крючок. Не на засов, не на железную скобу, не на все хитрые запоры, которыми пользовалась в зимние ночи. Просто на крючок. Сама удивилась этому, но менять не стала. Что-то внутри подсказывало: люди, пережившие дальние шахты, не станут красть у вдовы миску щей…