Ворона три месяца садилась на крышу одной машины на штрафстоянке. Когда вскрыли — ПОСЕДЕЛИ от увиденного
Она встала, подошла к окну и долго смотрела во двор.
Потом обернулась.
— Он жив? Правда жив?
— Правда.
— Он что-то сделал?
Коваль понял вопрос не сразу, потом кивнул.
— Если вы спрашиваете, виноват ли он в чём-то серьёзном, — нет. В прошлом он подписывал бумаги, которых не должен был подписывать. Это нарушение, но давнее и не главное в нынешнем деле. Сейчас он проходит как свидетель и сотрудничает со следствием.
— Значит, он не преступник?
— Не в том смысле, которого вы боитесь.
Она вернулась к столу, села, будто ноги перестали держать.
— Почему он мне не сказал?
— Он считал, что так защитит вас. Если вы ничего не знаете, вас нельзя вынудить рассказать.
Вера Григорьевна усмехнулась без радости.
— Хорошо защитил. Полтора года я просыпалась и думала, живой он или нет. Это тоже защита?
Коваль опустил глаза.
— Он знает, что виноват перед вами. Сам сказал.
— Передо мной он сам и будет говорить.
— Да.
Галина Даниловна сидела рядом и не вмешивалась. Перед ней происходил разговор, который мог собрать семью, а мог окончательно разъединить. Ни следователь, ни она не имели права решать, простит ли Вера Григорьевна мужа. Это оставалось между ними двумя — между человеком, который исчез, и человеком, который все эти месяцы не мог перестать ждать.
— Когда я его увижу?
— Через несколько дней, если всё пойдёт без осложнений. Сейчас идут следственные действия. Но он знает, что я поеду к вам.
— Он спрашивал обо мне?
— Да.
Вера Григорьевна закрыла глаза. Слёзы снова появились, но на этот раз она их вытерла.
— А ворона? — вдруг спросила она и посмотрела на Галину Даниловну. — Та, с белым пером. Где она?
— Не прилетает, — ответила Галина Даниловна. — Уже больше недели.
— Почему?
Галина Даниловна подумала.
— Наверное, нашла то, к чему возвращалась. Или поняла, что мы нашли. Я не знаю, как они это понимают, но иногда понимают.
— Если появится, покормите её. Пожалуйста.
— Покормлю.
Они пили чай почти час. Коваль рассказывал только то, что мог сказать, Вера Григорьевна слушала отстранённо, словно главное слово — «жив» — уже прозвучало, а всё остальное дойдёт до неё позже. Когда они вышли, подъезд был тихим, и Галина Даниловна вдруг почувствовала, как сильно устала.
В машине Коваль сказал:
— Спасибо, что поехали.
— Ей всё равно придётся это пережить самой.
— Знаю. Но сегодня ей было не одной.
Он помолчал и добавил:
— Я добился, чтобы материал снова открыли. Буду вести лично. Я ошибся, когда закрыл его тогда. Теперь попробую исправить.
— Ошибиться может каждый, Андрей Назарович. Исправлять — уже не каждый.
Он ничего не ответил. Только крепче взялся за руль.
Галина Даниловна попросила высадить её у остановки. Коваль хотел довезти до дома, но она отказалась: небольшой рейсовый автобус шёл прямо, а Павел ждал.
Дома он действительно не спал. Марина ушла, на столе стояла кастрюля с супом и тарелка блинов. Павел лежал, глядя в потолок.
— Паша, — сказала она, садясь рядом. — Его нашли.
Он повернул голову.
— Живой?
— Живой.
Она рассказала всё, что могла. Павел слушал, а потом долго молчал. Его рука лежала поверх одеяла, неподвижная и тонкая.
— Галя, — прошептал он наконец.
— Что?
— Хорошая история.
— Да. Тяжёлая только.
— Всё хорошее часто тяжёлое.
Она улыбнулась, но глаза защипало.
— Я сегодня тебя ждал, — сказал он. — Сильно. С половины пятого. Думал, где ты, что с тобой. И пока ждал, понял: наверное, это и есть жизнь. Один лежит и ждёт, другой где-то ходит, говорит, делает что-то нужное, а потом возвращается. И никто не знает про это ожидание, кроме них двоих…
