Ворона три месяца садилась на крышу одной машины на штрафстоянке. Когда вскрыли — ПОСЕДЕЛИ от увиденного

Галина Даниловна наклонилась и положила голову ему на грудь.

— Я тебя люблю, Паша.

Он не мог обнять её обеими руками. Одна почти не поднималась. Но другой, слабой, тёплой, провёл по её волосам. Они лежали так долго, не говоря. За окном проезжали редкие машины, в кухне остывал суп, а в комнате было слышно только его неровное дыхание.

Через две недели жизнь на стоянке почти вернулась в прежнее русло. Бумаги снова стали бумагами, водители снова спорили о штрафах, Кравченко снова бегал между воротами и будкой. Синий седан больше не стоял у забора. Его место занял громоздкий старый грузовик, и дальний угол потерял ту странную притягательность, которую имел раньше.

На следующий день после визита к Вере Григорьевне Галина Даниловна принесла из дома старую деревянную кормушку. Павел когда-то сделал её для зимы, ещё до болезни. Доски потемнели, крыша немного покосилась, но держалась крепко. Она прибила кормушку к столбу возле будки и стала каждое утро насыпать туда крошки, гречку, кусочки колбасы, что оставались после завтрака.

Птицы нашли корм быстро. Синицы мелькали жёлтыми грудками, воробьи дрались у края, голуби нахально толкались, иногда прилетали вороны — обычные, без светлого пера. Та самая не появлялась.

Галина Даниловна говорила себе, что и не ждёт. Кормушка не для одной птицы, а для всех. Но каждый раз, подсыпая крошки, она всё равно краем глаза проверяла небо над магистралью.

Ноябрь прошёл тяжело и сыро. Первый снег выпал, растаял, потом снова лёг и уже задержался на крышах машин. Стоянка стала тише: зимой эвакуаторы работали хуже, водители приезжали реже, и между рядами чаще гулял только ветер.

В начале декабря утром ударил мороз. Не злой, но ясный, градусов десять, такой, от которого воздух становится стеклянным, а звук шагов по снегу — сухим и хрупким. Галина Даниловна вышла к кормушке в пуховике, шапке и тёплых перчатках. В одной руке держала пакет с крупой.

Она подняла крышку кормушки, высыпала горсть, поправила замёрзшие крошки. И вдруг сбоку что-то тёмное прорезало воздух.

Галина Даниловна не успела обернуться. Тяжесть опустилась ей на плечо, точнее на высокий воротник пуховика. Что-то живое, тёплое, сильное сжало ткань острыми когтями.

Она замерла. Даже дыхание задержала, боясь спугнуть.

Потом очень медленно повернула голову.

Рядом с её ухом сидела ворона. Чёрная, блестящая, крупная. На левом крыле, как седой штрих, лежало светлое перо.

— Это ты, — прошептала Галина Даниловна. — Вернулась…