Все РАЗБЕГАЛИСЬ по сторонам, пока БАНДИТЫ зажимали МОЛОДОЖЕНОВ а он ПОДОШЕЛ

Внутри было тепло, пахло дорогим парфюмом, крепким алкоголем и сигарами. Узкий коридор, отделанный лакированным деревом и латунью, вёл вглубь судна. Пространство было невероятно тесным.

Здесь нельзя маневрировать, нельзя уйти с линии огня. Из боковой каюты выскочил человек: на ходу он натягивал куртку одной рукой, а во второй сжимал тяжёлый револьвер. Глаза расширены, он спешил на помощь своим.

Мы столкнулись нос к носу на дистанции в два метра. Время замедлилось. Я видел, как сужаются его зрачки, когда он осознаёт, что перед ним чужак.

Видел, как напрягается палец, выбирая свободный ход спуска. Автомат поднимать я не стал: противник находился слишком близко, и ствол не успел бы развернуться. Вместо этого сделал резкий выпад вперёд, сокращая дистанцию до рукопашной.

Левый кулак с глухим тяжёлым стуком врезался ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Он согнулся пополам, теряя контроль над оружием.

Моя правая уже легла на его запястье. Резкий выворот кисти по малой дуге. Револьвер выпал на мягкий ковёр.

Короткий удар коленом в корпус окончательно лишил его равновесия. Он осел на пол, судорожно хватая ртом воздух, не в силах издать ни звука. Я стянул ему запястья за спиной пластиковой стяжкой и перешагнул через него, даже не оглянувшись.

Коридор вывел меня в центральный холл. Отсюда вели несколько дверей. Одна — на верхнюю палубу, в рубку управления; другая, массивная и тяжёлая, запертая снаружи на стальной засов, вела в вип-каюту.

Именно оттуда сквозь толстое дерево доносился приглушённый женский плач. Маша. Голос тихий, сломанный.

Снаружи на пирсе продолжалась суета. Звучали редкие выстрелы, крики. Михаил держался, уводил их за собой, выигрывая для меня драгоценные секунды.

Но времени оставалось катастрофически мало. Рано или поздно кто-то из быков поймёт, что атакующий стреляет из-за укрытия и не пытается идти на штурм. Тогда они начнут проверять периметр.

Внезапно дверь справа, ведущая в основную кают-компанию, распахнулась. На пороге возник человек в дорогой светлой рубашке. Он был крупнее остальных.

Лицо со шрамом, пересекающим левую бровь. Тяжёлый, неподвижный взгляд человека, привыкшего убивать. В руках помповый дробовик.

Клык. Он не ожидал встретить в коридоре собственной плавучей крепости человека в разгрузочном жилете. Но Клык был профи в своём грязном ремесле.

Его реакция оказалась быстрее, чем у рядовых быков. Он просто начал поднимать ствол дробовика прямо мне в грудь. До него было около четырёх метров.

Ближе, чем для комфортной стрельбы, дальше, чем для удара ножом. Я вскинул автомат. Короткая очередь.

Два глухих, сдавленных хлопка. Глушитель съел вспышку и лязг затвора. Никакой театральности.

Я стрелял не на поражение: пули ранили Клыка в плечо, и дробовик вывалился из его ослабевших рук. Заряд картечи ушёл в потолок, вырывая куски обшивки и осыпая всё вокруг мелким мусором и пылью. Клык тяжело завалился назад на роскошный диван кают-компании, хрипя и прижимая к себе раненую руку. Стрелять он больше не мог. Я мгновенно сменил позицию, уходя с линии возможного ответного огня, прижался плечом к переборке.

Тишина. Больше внутри кают-компании никого не было. Пахло палёной древесиной и порохом.

Я подошёл к массивной двери, за которой плакала Маша. Металлический засов был холодным. Медленно, стараясь не шуметь, я отодвинул его.

Дверь подалась с лёгким скрипом петель. Каюта тонула в полумраке. Лишь свет фонарей с пирса пробивался сквозь иллюминатор.

На огромном смятом покрывале, сжавшись в комок, сидела девушка. Волосы растрепались, макияж размазался. Она подняла на меня глаза, полные ужаса.

Не закричала только потому, что голосовые связки отказались подчиняться. В её мире дверь должен был открыть кто-то из людей Грома, чтобы привести в исполнение утренний приговор. Я опустил ствол автомата в пол.

«Тихо», — произнёс я самым спокойным голосом, на который был способен в этот момент. Достал из кармана обронённый когда-то тусклый алюминиевый жетон и показал ей. «Михаил ждёт на берегу. Я пришёл вытащить тебя отсюда».

Она смотрела на кусок алюминия, как заворожённая. Её дыхание сорвалось в прерывистый всхлип. Узнала во мне того самого прохожего с набережной, который подарил им надежду. Маша попыталась встать, но ноги не держали. Я шагнул к ней и быстрым точным движением поднял её с кровати. «Держись за мою спину», — приказал я, направляясь к выходу.

«Иди след в след. Если скажу: „Лечь!“ — падаешь и закрываешь голову руками. Без вопросов. Всё понятно?» Она судорожно кивнула, вцепившись тонкими ледяными пальцами в жёсткую ткань жилета. Мы вышли в холл.

Снаружи на палубе стрельба стихла. Я услышал тяжёлые шаги, приближающиеся к стеклянным дверям кормы. Охрана возвращалась.

Они поняли, что Михаил просто отвлекал их, и теперь спешили проверить тылы. «Кто-то уже обнаружил связанного охранника на платформе!» — раздался крик. «Здесь чужой! На борт прорвались!» Путь назад к надувной лодке был отрезан, пирс контролировался охраной.

Мы оказались заперты в стальном брюхе яхты. Я перехватил автомат поудобнее. В такие моменты не бывает сложных планов. Когда пути к отступлению перерезаны, остаётся только один вектор движения — вперёд…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇