Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

— Мам.

— Что?

— А если они правда украли?

Я посмотрела на его щеку. Царапина уже краснела, а под глазом начинала наливаться синяя тень.

— Тогда разберутся и накажут, — сказала я. — Но не нам с тобой назначать виноватых.

— А если не они?

Я не сразу ответила. За окном темнело. В углу, где стояла лампадка, еще не горел огонь.

— Тогда тем более, — тихо сказала я. — Тогда тем более, Гриша.

Утром я пошла в контору. Не за справкой и не по хозяйскому делу. Просто почувствовала: нужно сходить. Когда долго живешь среди людей, начинаешь понимать, что иногда важнее не услышать слова, а посмотреть человеку в лицо.

Савелий Петрович сидел на своем месте. Перед ним была раскрыта папка, рядом лежали счеты. Когда я вошла, он не сразу поднял голову. И по этому я поняла: он меня ждал. Не сегодня, так завтра.

— Марфа.

— Здравствуй, Савелий Петрович.

— Садись.

— Постою.

Так было легче. И ему, и мне.

— Ты по делу?

— Без дела.

Он чуть усмехнулся уголком рта. Не зло. Понятливо.

— Слыхала, значит?

— Слыхала.

Он закрыл папку, положил на нее ладонь и дважды постучал пальцем. У него была такая привычка: когда думал, пальцы сами находили край бумаги или стола.

— Овес и топор, — сказал он. — Топор новый, еще почти не был в работе. Замок цел. Ключи есть у меня, у кладовщика, у старшего по двору. И еще ключ выдают тому, кто заходит туда по работе: утром взял, вечером сдал.

Он помолчал.

— Павел ключ брал позавчера. Вечером вернул. После него проверили — всё было на месте.

— Тогда что?

— А то, что между «вечером вернул» и «утром нашли пропажу» была ночь. И ту ночь ключ лежал у кладовщика в столе. В сенях. Сени не запираются.

— Понимаю.

— Ты понимаешь. А поселок уже не хочет понимать. Поселку проще.

Он отодвинул папку и посмотрел в окно. По двору шла старая женщина с граблями. Шла медленно, не столько работать, сколько быть на виду.

— Я вот что хотел тебе сказать, Марфа. Ты к ним ходишь. Это твое дело, я тебе не указ. Но знай: по прежнему месту Павла уже отправили запрос.

— Кто отправил?

— Решили выше. Еще на прошлой неделе. В его справке одна запись неполная, а теперь после пропажи всё ускорится. Будут выяснять, где работал и почему уехал.

Я держалась за край стола. Дерево было гладкое, отполированное десятками рук.

— Савелий Петрович, они украли?

Он наконец повернулся ко мне.

— Я не знаю. Если бы знал — сказал бы прямо. Я говорю только то, что вижу. Замок цел. Ключ ночью лежал не у Павла. Бумага у него странная. Запрос ушел. Всё остальное пока слова.

— А про замок ты людям скажешь?

Он опустил глаза. Палец снова стукнул по папке.

— Людям я ничего не должен говорить. Люди уже всё сказали за меня.

Я вышла из конторы и пошла не своей дорогой. Свернула к задним огородам, чтобы никого не встретить. Солнце поднялось высоко, припекало. Где-то кричали мальчишки. Мне показалось, что среди голосов был Гришкин, но я не разобрала.

Запрос ушел еще на прошлой неделе. Значит, всё началось раньше. Овес просто подвернулся. Как искра, упавшая в сухую солому. Не будь овса — нашли бы что-то другое. Потерянную лопату, сломанный замок, непонятную бумагу.

Так уж устроены люди: если решили, что человек чужой и подозрительный, повод найдется.

Я свернула к дальнему дому. Двор у них стал еще опрятнее, чем в прошлый раз. Бурьян был выкошен, у крыльца лежала свежая щепа, из трубы тянулся ровный дымок. Видно, Ольга что-то варила.

Дверь открыл Павел. До этого я видела его только издали. Теперь рассмотрела ближе. Сутулый, как говорили. Но руки большие, рабочие. Лицо усталое, взгляд прямой. Не вороватый — измученный.

— Здравствуй, — сказала я. — Я к Ольге.

— Заходите.

Он отступил, не спрашивая, кто я такая. Значит, Ольга рассказывала обо мне.

Внутри было чисто. Пол вымыт, лавка накрыта старым половиком. На окне стояла глиняная крынка с водой, а в ней — ветка сирени. Уже немного подвяла, но всё равно держалась.

Ольга сидела у стола и чистила лук. Увидев меня, поднялась.

— Садитесь, Марфа.

Я села. Павел постоял у стены, потом сказал жене:

— Я во двор. Дрова доложу.

И вышел. Он понял, что разговор не для него.

Мы остались вдвоем. Ольга снова взяла луковицу. Ей нужно было занять руки. Я это знала по себе: когда страшно, руки спасают лучше слов.

Детей не было слышно. Может, играли во дворе. Может, Ольга отправила их в горницу, чтобы не слушали.

— Ольга, — сказала я.

— Я знаю.

Она не подняла глаз.

— Знаю, зачем вы пришли.

— Знаешь?