Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

— Про овес. Про топор. Про то, что говорят. И про то, что Павла снова зовут в контору. Савелий Петрович еще вчера сказал.

Она резала лук тонко, ровными полукольцами. Слезы текли у нее по щекам, но я не могла понять, от лука они или нет. Наверное, она сама уже не различала.

— Я не спрашивать пришла, — сказала я. — Просто пришла.

Она положила нож и посмотрела на меня. В первый день ее глаза были испуганными. Теперь они стали сухими, твердыми. Так смотрит человек, который уже видел беду заранее и узнает ее шаги.

— Марфа, я скажу вам одну вещь. Только одну.

— Скажи.

Она вытерла руки о фартук, поправила крынку с сиренью, будто между нами должно было что-то стоять, пока она говорит.

— Мы приехали сюда не от хорошей жизни. Вы это и так поняли. Но, может, думаете, что мы там что-то натворили и убежали.

— Я ничего не думаю.

— Думаете. Не вы — так другие. Это привычно.

Она помолчала.

— Мы уехали не потому, что были виноваты. Мы уехали потому, что Павла уже однажды сделали виноватым. За чужое.

Она произнесла это спокойно, без надрыва.

— За что чужое?

— Не спрашивайте. Больше я сегодня не скажу. Не потому, что не доверяю. Просто если начну, не остановлюсь. А мне сейчас нельзя раскисать. Мне детей кормить и мужа в контору провожать.

Она взяла нож, но резать не стала.

— Я только одно скажу. То, что начинается здесь, я уже видела. Сначала слухи. Потом шепот. Потом пропажа. Потом: а проверьте его. Потом мы продали корову и уехали. Не стали ждать, пока соседи решат, что с нами делать.

У меня по спине прошел холод. Не от страха — от узнавания.

— И вот теперь опять, — сказала Ольга. — Только теперь нам бежать некуда. Это край. Дальше уже некуда.

Она снова стала резать лук. Луковица распадалась под ножом ровными тонкими кольцами.

Я долго не уходила. Сидела и смотрела, как она складывает лук в миску, как поправляет платок тыльной стороной запястья. Моя мать в детстве точно так же поправляла платок, когда руки были заняты. И я сама с годами стала делать так же.

Когда я вышла, Павел стоял у поленницы. Не складывал дрова, просто стоял и курил. Курил тихо, в кулак, будто прятал огонек от чужих глаз.

Он посмотрел на меня. Я кивнула. Он кивнул в ответ.

— Спасибо, что заходите, — сказал он. — Ей легче.

— Это самое малое.

— Сейчас и самое малое много.

Я пошла прочь. Уже у середины двора обернулась. Павел стоял там же. А за его плечом в окне мелькнуло лицо Алены. Девочка смотрела на меня так, будто старалась запомнить не мое лицо, а сам факт: я к ним приходила.

Дома Гришка сидел у окна и делал уроки.

— Мам.

— Что?

— Пелагея заходила. Сказала, чтоб ты вечером к ней пришла. Мол, разговор есть.

— И что еще сказала?

Он замялся.

— Сказала, завтра из управления кто-то приедет разбираться насчет приезжих. Что Павла уже вызвали в контору. А завтра, может, и…

Он не договорил.

Я сняла платок и повесила на гвоздь.

— Не пойду я к ней.

В тот вечер я больше не расспрашивала Гришку. Мальчик сказал и опустил глаза в тетрадь. Я подкинула дров в печь, помешала капусту в чугуне. Она кипела ровно, пахла лавровым листом и старым салом.

— Уроки сделал?

— Почти.

— Свет долго не жги. Масло кончается.

Он кивнул, не поднимая головы. На щеке у него под синяком темнела корочка. Я подумала: завтра начнет зеленеть. Через три дня сойдет. Через неделю забудется.

А потом сама себя спросила: забудется ли?

Легла я рано, но уснуть не смогла. Лежала и слушала дом. Половицы остывали, в сенях что-то шуршало — то ли мышь, то ли ветер. Где-то лаяла собака, потом смолкла. Гришка во сне повернулся и тихо вздохнул.

Утром я нарочно пошла к колодцу позднее. Думала, женщины уже разойдутся. Не разошлись.

У сруба стояли Пелагея, Лукерья, Вера и еще Домна с дальнего дома, которая со мной почти не здоровалась с тех пор, как ее мужа поставили старшим в бригаде, а мой Степан тогда был уже в земле.

Я поставила ведро, опустила его в колодец. Никто не отступил, но и не подвинулся.

— Доброе.

— Доброе, — сказала одна Домна, и даже это прозвучало так, будто она одолжение сделала.

Пелагея стояла ко мне боком. И это сразу меня царапнуло. Обычно она первая бросалась с новостями, как с горячим пирогом. А тут молчала и только слушала.

— В контору его опять вызвали, — говорила Лукерья. — С утра. Сам Савелий Петрович ходил за ним. Не мальчишку послал, а сам.

— Это что значит? — спросила Вера.

— Значит, серьезно, — поджала губы Лукерья. — По пустякам сам управляющий не бегает.

Пелагея пошевелилась, поправила ведро и вдруг сказала:

— Ну ты, Лукерья, прямо судья. Может, разберутся и отпустят. Люди они всё-таки.

Она сказала это как будто легко, но легкости не вышло. Слишком быстро. Слишком аккуратно.

Лукерья удивилась:

— Ты же сама вчера…