Я думал, что тёща просто поживёт у нас пару дней, пока ночью не случилось нечто неожиданное
Может, оно долго зреет в маленьких недоговорённостях, в усталости, в одиночестве. В том, что двое перестают по-настоящему смотреть друг на друга, но продолжают говорить «люблю» по привычке. В двадцать три тридцать восемь телефон завибрировал.
«Олеся. Видео». Роман ответил сразу.
Экран мигнул, и он увидел её. Она была в номере. Одна.
В чёрном платье, с распущенными волосами, уставшая, но собранная. На лице напряжение. Глаза красные, будто она плакала или долго сдерживалась.
«Я ушла с ужина», — сказала она. «Одна?» Она горько улыбнулась. «Да, Рома. Одна».
«Прости. Ты теперь будешь спрашивать так каждый раз?» «Какое-то время, да».
Она кивнула. «Наверное, заслужила».
«Я не хочу так. Но будет». Они молчали. Роман смотрел на неё и чувствовал, как сильно скучает.
Даже сейчас. Даже сквозь боль. Даже сквозь злость.
Хотелось протянуть руку через экран, коснуться её лица, проверить, настоящая ли она. «Назар подошёл ко мне сегодня», — сказала она. Роман замер.
«И?» Спросил, всё ли нормально. Я сказала, что он больше не должен писать мне не по работе. И что вчерашняя история не должна повториться даже на уровне намёков.
Он что ответил? Сказал, что понял. Извинился. «Благородный».
«Рома».
«Что?» «Я рассказываю тебе правду». Он выдохнул.
«Да, прости».
«Он не главный в этой истории».
«Для тебя, может быть».
«И для нас тоже. Главные — мы». Роман усмехнулся.
Красиво звучит. «Я не знаю, как ещё». Она села на край кровати.
За её спиной была белая стена, прикроватная лампа, открытый чемодан. На спинке кресла висел пиджак. Всё обычное, всё нейтральное.
И всё равно Роман теперь искал детали, следы, чужое присутствие. Второй бокал, мужскую рубашку, что угодно. Он ненавидел себя за это.
Насмотрел. Олеся заметила. «Можешь попросить», — сказала она.
«Что?» «Показать номер». Ему стало стыдно. «Не надо».
«Надо, иначе ты будешь думать». Олеся… Она встала, взяла телефон и молча показала комнату. Кровать, стол, ванна, шкаф, балкон.
Пусто. Никого. «Довольный?» — спросила она, возвращая камеру к лицу.
Он опустил глаза. «Нет».
«Я тоже».
«Прости. Я сама предложила».
«Всё равно мерзко».
«Да, мерзко. Но, видимо, теперь это наша реальность на какое-то время». Она снова села.
«Я тоже хочу спросить», — сказала она. Роман напрягся. «Спрашивай».
«Когда мама была рядом, ты думал обо мне?» Он сглотнул. «Да».
«Это помогало?» Он хотел сказать «да», хотел дать ей хотя бы это, но правда снова было хуже.
«Не сразу». Олеся закрыла глаза. «Понятно».
«Иногда мысли о тебе делали только больнее. Я скучал, хотел тебя. Был злой на расстояние, и всё это смешалось».
«То есть я сама как будто присутствовала в этом?» «Нет».
«Но мои фотографии были частью этого». Он молчал.
«Я не обвиняю тебя», — сказал он наконец. «И не хочу, чтобы ты обвиняла себя за то, что отправила мужу фотографии. Это нормально, ты моя жена».
«А она моя мать». Слова прозвучали тихо, но в них была такая боль, что Роман впервые за весь день по-настоящему увидел не только свою сторону. Для него Валентина Павловна была тёщей, опасной женщиной, гостьей, переступившей границу.
Для Олеси она была матерью. Человеком, который должен быть безопасным по определению. И теперь Олеся должна была держать в голове мысль, что её мать смотрела на её мужа не как на зятя.
Эта мысль могла разрушить не только брак. Она могла разрушить детство задним числом. Все воспоминания, все разговоры, всё доверие.
«Мне жаль», — сказал он. «Я знаю».
«Нет, правда жаль. Я всё время думал о себе. О том, как мне стыдно, как мне больно. Но тебе…» Он не договорил.
Олеся отвела взгляд. «Я пока не могу думать о ней. Если начну, меня просто разорвёт».
Она уехала? Да, домой. Писала мне много, и я не ответила. Правильно.
Не знаю. Правильно, Олеся. Она посмотрела на него.
«Ты впервые сегодня сказал моё имя нормально». Он грустно улыбнулся. «Правда?» Да.
До этого будто через зубы. «Я злой». Я тоже.
«На меня?» На тебя, на неё, на себя, на Назара. На это проклятое расстояние. На всё.
Они оба неожиданно усмехнулись. Не потому, что было смешно, а потому что иногда, когда боль слишком большая, организм ищет любую щель, чтобы выпустить воздух. «Что мы будем делать?» — спросил Роман.
Олеся молчала, потом сказала: «Я не знаю. Но точно не хочу решать это по телефону из командировки»… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
