Я думал, что тёща просто поживёт у нас пару дней, пока ночью не случилось нечто неожиданное
Эта похожесть не оправдывала никого, но лишала удобной роли жертвы. Роман хотел бы стоять на чистой стороне и смотреть на Олесю сверху вниз, требуя объяснений. Но правда оказалась ниже, мутнее, ближе к земле: оба остановились, но оба сделали это поздно, после той самой секунды, которую уже нельзя вычеркнуть.
Симметрия. Грязная, почти издевательская. «Не сразу».
У него «не сразу». У неё «не сразу». Будто они оба стояли по разные стороны мира и одновременно проверяли, сколько можно позволить себе до падения.
«Но я остановила», — сказала она. «Я сказала, что люблю мужа, что это ошибка. И ушла».
Роман молчал.
— Рома?
— Он тебя поцеловал?
— Почти.
— Что значит «почти»?
— Он наклонился, я не оттолкнула в первую секунду. Потом оттолкнула.
— То есть как у меня?
— Да.
Он засмеялся низко, глухо.
— Какая красивая семья.
— Не надо.
— Нет, правда. Ты за границей почти целуешься с коллегой, я дома почти позволяю твоей матери зайти дальше, а потом мы оба говорим: «но ведь не до конца».
— Я не оправдываюсь.
— Я тоже.
— Тогда что мы делаем?
Он посмотрел на отражение своёго лица в стекле.
— Не знаю.
Он закрыл глаза. Эта фраза должна была согреть, но она лишь сделала больнее. «Я тоже».
«Но я не могу сейчас простить тебя за маму».
«А я не могу сейчас не думать о Назаре».
«Значит, нам обоим нужно время».
«Время ничего не исправляет само».
«Знаю».
«Он будет на встрече?» «Кто?» «Не делай так».
Она выдохнула. «Да, он участвует в проекте. Я не могу просто убрать его из комнаты».
«А из бара можешь?» «Могу».
«Из вечерних сообщений?» «Да».
«Сделаешь?» «Да».
Он хотел поверить, но вера теперь стала не чувством, а работой. Тяжёлой, ежедневной, с неприятным вкусом. «Я вечером позвоню», сказала Олеся.
«Не знаю во сколько».
«Хорошо».
«И Рома?» «Да».
«Не звони маме. Не пиши. Я сама с ней разберусь».
Я и не собирался. «Спасибо». Звонок закончился.
Роман опустил телефон. Некоторое время он просто стоял посреди комнаты. Потом подошёл к столу, сел перед компьютером и открыл рабочий чат.
На экране мигали сообщения. Кто-то просил срочно посмотреть лог, кто-то отметил его в обсуждении, кто-то написал «Рома, ты здесь?» Он напечатал «Да, сейчас посмотрю». И вдруг понял, что эта фраза относится не только к работе.
«Да, сейчас посмотрю». На себя, на жену, на свой брак. На то, что они оба сделали и чего не сделали.
Только смотреть было страшно, потому что иногда правда не выглядит как разоблачение. Иногда правда выглядит как два человека, которые любят друг друга, но в нужный момент оба не отступили сразу. И уже непонятно, какая боль сильнее: предательство тела или та секунда молчания, в которую человек уже почти согласился.
Вечером Олеся не позвонила. В восемь прислала сообщение. «Встреча затянулась, потом командный ужин. Я постараюсь уйти раньше». Роман прочитал. «Командный ужин. Назар. Бар отеля. Постараюсь уйти раньше».
Он почувствовал, как внутри снова поднимается тёмная волна. Написал. «Он там будет?» Отправил.
Ответ пришёл быстро: «Да, но там будет вся команда».
Он посмотрел на сообщение, потом набрал: «Очень успокаивает» — и стёр.
Написал: «Хорошо». Отправил. Она ответила.
«Я понимаю, что ты злишься». Он написал. «Ты не понимаешь. Ну, ладно». Снова стёр и просто не ответил. В девять он попытался поесть.
Не смог. В десять включил фильм. Не понял ни одной сцены.
В одиннадцать открыл фотографию Олеси на далёком островном курорте и долго смотрел на неё. На той фотографии она смеялась. Ещё не было Назара.
Не было Валентины Павловны в их квартире. Не было этих разговоров, где каждое слово режет. Или всё уже было? Может быть, предательство никогда не появляется вдруг… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
