Я лично проводила мужа на рейс, а ночью полиция сообщила о его гибели. Сюрприз, который ждал меня на опознании

— Хорошо, что понимаешь. Семья тебя не бросит. Теперь, когда Павла нет, его долю в активах мы с мамой оформим так, чтобы у тебя была безбедная жизнь. Тебе просто нужно быть послушной.

Слово «послушной» заставило меня содрогнуться. Он обращался со мной как с домашним животным. Он не знал, что у этого животного был ключ, чтобы открыть ад, который он так старательно скрывал.

Когда машина отъезжала, я увидела в зеркале черный дым из трубы крематория. Я прижала руку к груди и прошептала обещание покойному:

— Отдыхай с миром. Я обо всем позабочусь. Я сделаю так, что тот, кто это сделал, за все заплатит.

Внезапный дождь обрушился на город посреди ночи. Я припарковалась в маленьком переулке в тихом спальном районе. Там находилась частная лаборатория профессора Антонова, моего бывшего преподавателя по судебной медицине. Я не могла отнести эти образцы в официальную лабораторию. Глаза и уши Романа были повсюду.

Профессор Антонов встретил меня с беспокойством. Он не задавал вопросов. Молча взял у меня маленькие пакетики. Он знал правила нашей профессии: когда судмедэксперт приезжает посреди ночи, это значит, что правосудию мешают.

— Мне нужна жидкостная хроматография, масс-спектрометрия, — сказала я дрожащим голосом. — Я подозреваю отравление миорелаксантом, недеполяризующим нейромышечным блокатором.

Профессор Антонов кивнул. Он надел очки и принялся за работу. Гудение центрифуги, звон стеклянной посуды — всё это складывалось в зловещую музыку моего ожидания. Через два часа аппарат начал печатать. Профессор Антонов взял лист, посмотрел на него, и его лицо изменилось.

— София, посмотри.

Я взяла бумагу. Цифры и графики были однозначны. В крови, волосах и ногтях Павла уровень сукцинилхолина в сто раз превышал норму. Сукцинилхолин для обычного человека — просто лекарство. Но в нашей профессии это яд дьявола. Он используется в анестезии для интубации и вызывает быстрое расслабление мышц. Но если ввести его в большой дозе бодрствующему человеку, это самое жестокое орудие убийства.

Жертва парализуется менее чем за минуту. Мышцы рук, ног, лица — всё застывает. Он не может двигаться, не может позвать на помощь. Но самое ужасное, он не влияет на мозг. Жертва остаётся в полном сознании. Слышит, видит и чувствует всё.

Слёзы потекли по моим щекам. Я представила Павла, лежащего без движения. Ему делают укол за ухом. Он чувствует, как его тело коченеет. Он видит убийцу — возможно, собственного брата, — инсценирующего место преступления, раздевающего его, укладывающего рядом труп его двоюродной сестры. Он хочет кричать, но его горло сковано. Его грудь не может вздохнуть. Он умирает от удушья, но не сразу. Он умирает медленно, в диком ужасе, словно заживо погребённый в собственном теле. Он был свидетелем всего этого унизительного спектакля, прежде чем тьма окончательно поглотила его.

— Тот, кто это сделал, обладает глубокими познаниями в медицине и невероятно безжалостен, — сказал профессор Антонов. — Этот препарат быстро выводится из крови. Если бы ты взяла образцы через сутки или после кремации, его бы уже никогда не нашли.

Я крепко сжала результаты. Это был не несчастный случай, не преступление в порыве страсти. Это было спланированное убийство, холодное и жестокое. Я вытерла слезы. Моя скорбь превратилась в пылающий огонь мести. Я найду того, кто держал эту иглу. Того, кто смотрел, как мой муж медленно умирает в безысходности.

Дождь кончился, оставив над городом серое небо. Я сидела в маленькой кофейне. Напротив — Костя, бывший однокурсник, который теперь работал техником по безопасности в аэропорту.

— Смотри быстро, а потом сразу удаляй, — прошептал Костя, пододвигая ко мне ноутбук. — Я ради тебя рискую работой. Есть приказ сверху заблокировать всю информацию по делу Павла Игоревича…