Я молча вытерла лицо после оскорбления мужа, потому что знала: ответ не заставит себя ждать

— Бедный Олежек. Столько лет терпел.

Дарина сидела неподвижно. Её будто обложили со всех сторон. Реплики летели одна за другой, слаженно, без пауз, словно этот разговор заранее репетировали. И дело было, конечно, не в петрушке. Петрушка стала удобной щелью, через которую наружу вылилось всё, что копилось: их презрение, раздражение, желание показать ей место.

Олег ходил вокруг стола, размахивая руками.

— Три года, Дарина. Три года ты живёшь со мной и не знаешь элементарного. Что мне нравится, что бесит, чего я не переношу. Потому что тебе плевать. Ты вся такая тонкая, образованная, правильная. А на деле даже мужу нормальный ужин приготовить не можешь.

— Ты всегда говорил, что я хорошо готовлю, — ответила она. Голос дрогнул, но не сломался.

— Потому что жалел! — выкрикнул он. — Видел, стараешься. Неловко было говорить правду. Но правда в том, что твоя готовка — сплошное мучение.

Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Не потому что речь шла о пельменях. А потому что он перечёркивал годы их жизни так легко, будто стирал мел с доски.

— Олег, хватит, — попросила Дарина. — Давай не будем устраивать сцену при гостях.

— А почему нет? — он наклонился к ней. — Пусть мама видит, на ком я женился. Она меня предупреждала. Говорила: не твой человек. Не из нашей породы. А я, дурак, думал — любовь.

Он налил себе рюмку и выпил одним глотком.

— За любовь, которой, оказывается, не было.

Дарина почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она отвернулась, чтобы никто не заметил, но Мирослава Степановна заметила первой.

— О, пошло. Сейчас заплачет. Это у неё любимый способ: довести человека, а потом слёзы лить.

— Я никого не довожу, — сказала Дарина. — Я просто прошу остановиться.

— Нет, — Олег поставил рюмку на стол. — Мы как раз начнём говорить честно. Не только про эту траву. Помнишь, как мама просила тебя помочь выбрать платье к юбилею дяди Гриши?

Дарина закрыла глаза на секунду. Она помнила.

— Твоя мама позвонила мне утром, когда я сдавалa годовой отчёт, — произнесла она медленно. — Я сказала, что смогу после трёх. Она бросила трубку, а потом позвонила тебе и сказала, что я отказалась.

— Ты отказалась! — Олег ударил ладонью по столу. — Потому что считаешь мою семью ниже себя. Тебе неприятно с нами общаться.

— Тогда ты сам признал, что она погорячилась.

— Я признал, потому что опять тебя пожалел.

Он повторял это слово снова и снова. Жалел. Терпел. Молчал. Дарина слушала и понимала, что он прямо на её глазах переписывает их общее прошлое, вытаскивая из него только то, что удобно его злости.

— А зимний праздник? — продолжил он. — Ты тоже забыла?

Не забыла. Они договорились встретить ночь вдвоём. Дарина приготовила ужин, поставила свечи, купила его любимый торт. В десять позвонила Мирослава Степановна и сказала, что у неё поднялось давление и ей страшно одной. Олег схватил куртку и уехал. Вернулся утром, пахнущий пирогами и чужим застольем.

— Маме было плохо, — сказал он. — А ты обиделась, потому что тебе романтику испортили.

— Ей не было плохо, — Дарина подняла глаза. — Давление было обычным для её возраста. Я звонила в службу помощи, куда ты якобы обращался. Вызова не было. А потом увидела фотографии у её знакомой. Вы сидели за праздничным столом и смеялись.

Тишина упала резко.

Мирослава Степановна побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Ты следила за мной?

— Я хотела понять, всё ли с вами в порядке. Раз Олег ничего не объяснил.

Олег на секунду растерялся. Он явно не ожидал, что Дарина тогда проверила эту историю. Но растерянность быстро сменилась раздражением.

— Мама не хотела тебя тревожить. Ей стало лучше, она попросила меня остаться. Чтобы я ночью не мотался туда-сюда. Она обо мне заботилась.

Дарина смотрела на него и видела: он действительно хочет верить в то, что говорит. Ему легче считать мать жертвой, себя заботливым сыном, а Дарину холодной женщиной, чем признать, что его годами водили за ниточки.

Внутри Дарины что-то щёлкнуло.

Страх отступил. Желание оправдаться тоже. Вместо них появилось странное холодное внимание. Она будто смотрела на происходящее со стороны: Мирослава Степановна — властная, довольная, плетущая сеть. Тамара и Леся — шумное сопровождение. Олег — большой взрослый мужчина, который в присутствии матери превращался в мальчика, ждущего разрешения дышать.

Когда-то её собственная мать, Оксана Григорьевна, после знакомства с Олегом сказала:

— Он, может, и неплохой. Но ведомый. Таких всегда кто-то ведёт. Вопрос только — кто именно.

Дарина тогда обиделась. Ей казалось, мать просто ревнует. Теперь эти слова вернулись, как поздно найденное письмо с предупреждением.

— Хорошо, — сказала Дарина спокойно. — Допустим, я ужасная жена. Плохая хозяйка. Невнимательная, холодная, высокомерная. Что дальше, Олег? Ты хочешь развестись?

Он моргнул.

— При чём тут развод?

— А при том, что ты сейчас говоришь так, будто жить со мной невозможно.

— Я хочу, чтобы ты поняла свои ошибки, — сказал он уже не так уверенно. — Чтобы уважала меня. И мою мать.

— А я хочу, чтобы ты наконец стал взрослым, — ответила Дарина. — Не сыном при маминой юбке, а мужем. Человеком, который отвечает за свои слова.

Мирослава Степановна вскочила.

— Ты кем себя возомнила? Мой сын настоящий мужчина!

— Тогда почему вы всё время говорите за него? — спросила Дарина.

Олег побагровел.

— Замолчи.

— Нет. Я слишком долго молчала.

Она поднялась…