Я не стала спорить с мужем у дверей квартиры, а просто сказала то, после чего праздник замер.

Мирослава Павловна встала и упёрлась ладонями в стол. Голос у неё стал низким, плотным от злости.

— Я Назара родила. Я его вырастила. Одна. Мужа не стало, и всё легло на меня. Я работала, экономила, отказывала себе, чтобы он был одет, накормлен, выучен. Я ему жизнь отдала. А ты кто?

Соломия сжала пальцы на коленях, но промолчала.

— Девица из салона связи с долгом на двадцать лет. Думаешь, ты ему нужна? Он вернётся ко мне. Потому что без меня он никто.

— Я уважаю всё, что вы сделали для сына, — медленно сказала Соломия. — Но он взрослый. Он имеет право жить своей жизнью.

— Он имеет право делать то, что я скажу.

Фраза прозвучала так спокойно, что от неё стало холодно.

— Я дала ему жизнь, — продолжала Мирослава Павловна. — Я и буду решать, как ему жить. А ты временная. Поиграет в семью и поймёт, где его настоящий дом.

— Не поймёт, — сказала Соломия. — Потому что он любит меня.

Свекровь рассмеялась коротко, зло, почти визгливо.

— Любит? Он мать любит. А ты ему просто удобна. Квартира, постель, еда. Надоешь — уйдёшь.

Соломия поднялась.

— Я пришла поговорить нормально. Теперь вижу, что вы не хотите разговаривать. Вам нужен не сын, а подчинённый.

— Вон из моего дома!

— Ухожу. Но запомните: Назар не ваша собственность.

— Я тебе этого не прощу! — крикнула Мирослава Павловна уже из кухни, когда Соломия надевала обувь. — Ты украла у меня сына!

Соломия открыла дверь и обернулась.

— Я никого не крала. Я защищаю свою семью.

Она вышла на лестницу и только там заметила, как дрожат руки. Не от страха — от ярости. Мирослава Павловна не собиралась мириться. Она будет звонить, болеть по расписанию, обвинять, молчать, давить, лишь бы вернуть власть. И Назару всё равно придётся выбрать окончательно.

Дома он смотрел футбол, но по лицу сразу понял, что произошло что-то серьёзное.

— Где была?

— У твоей матери.

Он вскочил.

— Зачем?

— Хотела поговорить. Думала, может, можно договориться.

— И?

— Нельзя. Она меня ненавидит и уверена, что ты должен принадлежать только ей.

Назар медленно сел обратно, обхватил голову руками.

— Господи…

Соломия села рядом и взяла его за руку.

— Рано или поздно ты должен сказать ей прямо. Не намёками. Не молчанием. Прямо: у тебя есть жена, есть своя семья, и жить к маме ты не вернёшься.

Он молчал долго. Потом поднял глаза.

— Я ведь уже выбрал тебя. Когда вернулся после свадьбы.

— Тогда она должна услышать это от тебя.

— Скажу, — тихо пообещал Назар. — Когда поеду.

Соломия не знала, верит ли. Ей хотелось верить, но она слишком ясно видела, как тяжело ему сопротивляться Мирославе Павловне. Вечером они легли рядом, и она долго смотрела в потолок, слушая его дыхание. Эта война не будет громкой каждый день. Она будет состоять из звонков, обид, молчания, слёз, чужих сумок у порога и попыток раздвинуть границы её дома.

Соломия сжала кулаки под одеялом. Квартира была её крепостью. Семья — её выбором. Она не собиралась отдавать ни то ни другое женщине, которая путала любовь с правом владения. Под утро ей приснилось, что Мирослава Павловна снова стоит на пороге, холодно улыбается и ждёт, когда дверь откроется сама…