Я повела мужа ужинать к свекрови после того, как он перевёл ей все деньги, но за её дверью нас ждала неожиданная картина

Демьян понял, что перед ним не благодарная ученица и не доверчивый сын. Перед ним стояла женщина, которая не боялась ни кармы, ни проклятий, ни льняной туники с деревянными бусами. Он схватил с пола свой маленький рюкзак, отступил, задел ногой ведро Остапа и выругался самым земным образом, окончательно утратив просветленность.

— Дикари, — пискнул он уже из коридора.

Дверь хлопнула. В гостиной остались трое, и тишина после ухода наставника стала еще неприятнее. Любовь Мироновна натянула края кимоно на плечи, будто шелковые драконы могли защитить ее от сына. В ее глазах мелькали страх, раздражение и обида человека, которого не оценили в момент духовного роста.

Остап стоял посреди комнаты в тяжелых сапогах и смотрел на мать. Больше всего он напоминал человека, который наконец увидел не отдельный обман, а всю длинную цепь обманов сразу. Взгляд у него был не злой, а усталый и брезгливый.

— Мам, — произнес он глухо. — Ты сказала, что у тебя прорвало трубы. Что соседи подают в суд. Что вода по колено. Я вынес тебе все наши накопления. Все, что мы с Мартой собирали на машину. А ты сидишь тут в новом халате, ешь деликатесы с этим клоуном и называешь мою жену паразитом.

Любовь Мироновна быстро поняла, что слезы не помогут, и выбрала привычное оружие — нападение.

— А что такого? — резко сказала она, выпрямляясь. — Вы молодые, еще заработаете. Я на тебя жизнь положила, между прочим. Мне тоже хочется пожить для себя, развиваться, отдыхать. Вы мне помогать не хотите, твоя Марта каждую монету считает, все под себя гребет. Я что, должна до конца дней сидеть без радости? Мне человек объяснил: мои каналы изобилия закрыты из-за вашей жадности.

Она говорила уверенно, почти победно, и Марта на мгновение даже удивилась. Ни стыда, ни сожаления. Только обида на то, что спектакль сорвали до финальной сцены.

Остап медленно снял резиновые перчатки и бросил их в ведро. Потом посмотрел на стол, на мать, на Марту, которая уже спрятала конверт во внутренний карман худи. За эти несколько минут он будто стал старше. Не мудрее, не жестче — просто лишился той детской слепоты, которая годами делала его удобным.

— Знаешь, мам, — тихо сказал он, — твои каналы изобилия теперь точно закрыты. Наглухо. От нас ты больше не получишь ничего. Ни на трубы, ни на таблетки, ни на наставников, ни на очередную срочную беду. Позвони Наде. Может, она захочет слушать про чакры. Я больше не буду…