Я с ухмылкой распахнул дверь их комнаты. Неожиданная развязка одной очень циничной свадьбы
«Лёгкие, помнишь, я кашлял. Думал, простуда, а оно вон как вышло…» Пауза, длинная, как жизнь. «Кузьмич, я не о себе, я о Катюше».
«Что с Катей?»
«Ей восемнадцать будет через два месяца. Мать ушла, когда Кате было пять. Больше у неё никого, совсем никого. А квартира… на неё уже смотрят. Люди нехорошие, я чувствую. Пока я жив, боятся. А как меня не станет…»
Его голос оборвался кашлем, долгим, мокрым, страшным. Иван Кузьмич ждал, стиснув телефон так, что пластик скрипнул.
«Лёшка, — сказал он наконец, — говори прямо, что нужно».
«Присмотри за ней. Ты — единственный, кому я доверяю. Один. Больше у меня нет таких людей».
Иван Кузьмич закрыл глаза. Два часа назад он думал о том, что скоро весна и надо бы купить рассаду для балконных ящиков, как любила Наталья. А теперь вот это.
«Я присмотрю», — сказал он. «Слово».
«Слово», — выдохнул Лёшка. «Твоё слово — это единственное, на чём я могу…» Он не договорил.
Алексей Горчаков ушёл через шесть недель. Тихо, как угли в печке. Сначала жар, потом серый пепел. Иван Кузьмич приехал, когда было ещё можно поговорить. Сидел у кровати.
Лёшка, высохший, прозрачный, сжимал его руку и шептал: «Катюшу не бросай».
«Не брошу», — сказал же.
Лёшка улыбнулся. Той самой улыбкой, мальчишеской, открытой, которой улыбался тогда, тридцать с лишним лет назад, когда Иван Кузьмич вытащил его из-под огня и сказал: «Жить будешь». Только тогда он улыбался к жизни, а сейчас — от жизни.
На похоронах Иван Кузьмич стоял прямо, не плакал. Только когда все ушли, он остался один и долго стоял, глядя на свежий холмик.
«Я обещал», — сказал он тихо. «И я сделаю».
Катя осталась одна в квартире на Центральной, 14. Двухкомнатная, на третьем этаже старого кирпичного дома. Потолки три метра, лепнина, паркет. Дом старой постройки, добротный, с историей. По нынешним временам не квартира, а золотая жила.
Центр города, тихий двор, рядом парк. Агенты за такие квартиры дрались, как волки за мясо. Пока Алексей был жив, никто Катю не трогал. Но стоило ему уйти, и началось.
Первый звонок раздался через три дня после похорон. Катя сняла трубку, ожидая соболезнований.
«Екатерина Алексеевна?
