Я случайно забрала заказ мужа, открыв её при свекрови, в комнате повисла гробовая тишина

— Нет! — Богдан бросился к ней.

Он успел схватить Соломию за руку в тот момент, когда она потеряла равновесие. Рывок оказался сильнее, чем он ожидал. Его потащило следом, ноги скользнули по мокрому краю, и они оба рухнули вниз.

Крик Оксаны перекрыл ветер.

Вода была ледяной, тяжёлой, чёрной, будто не вода вовсе, а жидкий металл. Она ударила по телу, выбила воздух, мгновенно забрала способность думать. Богдан захлебнулся, забарахтался, пытаясь понять, где верх. Его рука всё ещё держала запястье Соломии.

Она не сопротивлялась. Не боролась. Только уходила вниз, как камень, увлекая его за собой. Медведь, намокший, тяжёлый, качнулся рядом тёмным пятном.

Богдан грёб одной рукой, чувствуя, как одежда тянет ко дну. В голове билась только одна мысль: не отпускать. Пусть всё было украдено, испорчено, сломано, но сейчас он не отпустит.

Чьи-то сильные руки схватили его за ворот. Рывок вверх. Воздух обжёг лёгкие. Он закашлялся, захрипел.

— Держу! — рявкнул кто-то над ухом. — Вторую тащи!

Их вытащили на пирс, как мокрых, тяжёлых зверят. Оксана бросилась к ним, падая коленями в грязь. Соломия лежала на бетоне, раскинув руки. Мокрый медведь валялся рядом, будто тоже вынырнул со дна.

Оксана проверила дыхание, зрачки, пульс.

— Жива. Шок, переохлаждение. В машину, быстро.

Соломия открыла глаза. Она посмотрела на Богдана. В её взгляде больше не было прежней ярости. Только усталость.

— Зачем? — прошептала она.

Богдан сидел на бетоне, стуча зубами.

— Я не Вадим, — сказал он. — Я не убийца.

Оксана накрыла его пледом, который принёс охранник.

— Ты идиот, — сказала она, и только тогда поняла, что плачет. — Но живой идиот…