Я случайно забрала заказ мужа, открыв её при свекрови, в комнате повисла гробовая тишина

Шаги за спиной он услышал, но не обернулся. Решил, что это Оксана пришла добивать его правдой.

— Уходи, — бросил он в темноту. — Я домой не вернусь. Некуда. Дом продан, совесть тоже.

— Я не за домом пришла.

Голос был женский, низкий, с хрипотцой, будто связки когда-то повредили. Богдан застыл. Медленно повернул голову.

В нескольких шагах стояла женщина в сером бесформенном плаще. Капюшон закрывал лицо, одна рука держала трость. Левую ногу она подволакивала, словно та была чужой, плохо пристёгнутой.

— Кто вы? — спросил он, хотя ответ уже холодным комом лежал внутри.

Женщина сделала шаг ближе.

— Не узнаёшь, Богданчик?

Она откинула капюшон. Лицо пересекал старый белёсый шрам от виска к подбородку, рот из-за него казался кривым. Но глаза… Эти серые глаза с зелёными крапинками Богдан каждое утро видел в зеркале.

— Соломия, — выдохнул он. Имя, запрещённое в доме тридцать лет, обожгло губы. — Ты мертва.

— Вадим много чего говорил, — усмехнулась она. — Он думал, машина на трассе — надёжно. Потом вода — ещё надёжнее. Но я выплыла. Только память там, на дне, оставила. Долго без неё жила.

Она подошла ближе. Богдан прижал медведя к груди, как ребёнок прижимает подушку при грозе.

— Что тебе нужно? Денег у меня нет. Всё ушло на долги отца.

— Мне не нужны деньги Вадима. Они пахнут кровью.

— Тогда что?

— Месть.

— Хочешь убить меня?

Соломия посмотрела на него долго, без мигания.

— Я пришла понять, во что ты вырос. Помнила тебя маленьким. Ты любил сказки. А оказался в сказке про людоедов.

— Я не виноват! — крикнул Богдан, и голос сорвался. — Я был ребёнком. Меня забрали, как щенка. Что я мог сделать?

— Ребёнком — ничего. Взрослым мог стать человеком.

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

— Ты стал похож на него. Трусливый, жадный, привыкший прятаться за чужими спинами. Жену свою оставил разгребать всё вместо тебя.

— Не трогай Оксану.

— Я её не трогаю. Она сильная. Сильнее тебя. Она лечит людей, а ты только убегаешь.

Богдан поднялся, пошатнувшись.

— Зачем ты прислала медведя?

— Хотела разбудить тебя. Или убедиться, что будить уже нечего.

Она протянула руку.

— Отдай.

— Зачем?

— Потому что это единственное, что осталось у меня от времени, когда я была счастлива. До того, как меня продали и выбросили.

Богдан посмотрел на медведя, потом на женщину с изуродованным лицом, на её трость, на дрожащие пальцы. И вдруг понял: медведь никогда не был его собственностью. Он был трофеем, украденным вместе с молоком, колыбельными и правом знать, откуда ты пришёл.

Он протянул игрушку. Соломия взяла её осторожно, прижала к груди и закрыла глаза. На мгновение она перестала быть страшным призраком. Перед ним стояла просто женщина, которой вернули хотя бы плюшевую часть её украденной жизни.

— Прощай, Богданчик, — сказала она и повернулась.

— Стой! — крикнул он. — И это всё? Ты просто уйдёшь?

— А о чём нам говорить? Ты чужой человек. У тебя своя жизнь, у меня — осколки. Живи, если сможешь.

В этот момент на пирс выбежала Оксана. За ней двигались двое охранников Ореста.

— Богдан!

Соломия вздрогнула, оглянулась на Оксану, на охрану, на тёмную воду.

— Не подходите!

— Мы не причиним вам вреда, — Оксана подняла ладони. — Соломия, мы знаем правду. Вадима больше нет. Вам нечего бояться.

— Мне давно нечего бояться, — горько сказала женщина. — Я тридцать лет как мёртвая.

Она сделала шаг назад. Подошва соскользнула с мокрого бетона…