Я случайно забрала заказ мужа, открыв её при свекрови, в комнате повисла гробовая тишина

В салоне скорой помощи было жарко и пахло мокрой шерстью, речной водой и лекарствами. Печка работала на полную мощность, пытаясь выгнать холод из двух людей, которых только что достали из чёрной реки.

Соломия лежала на носилках под термоодеялом. Седые пряди прилипли к шрамированному лицу, губы оставались синими, дыхание было поверхностным. Но руки держали медведя мёртвой хваткой. Даже когда фельдшер пытался поставить катетер, она не разжала пальцы.

Богдан сидел напротив, завернувшись в плед. Его била крупная дрожь. Уже не только от холода — от того, что произошло, от того, что могло случиться, от того, что впервые за долгие годы он не спрятался.

Оксана работала молча. Давление, сатурация, укол, капельница. Движения были точными, но взгляд всё время возвращался к мужу.

— Ты как?

— Нормально, — выдавил он сквозь стучащие зубы. — Жить буду. А она?

— Переохлаждение, шок. Но сердце крепкое. Выкарабкается.

Богдан кивнул и отвернулся к окну, где размазывались огни города.

— Я думал, она утащит меня, — тихо сказал он. — Когда мы падали, она не держалась за жизнь. Будто хотела уйти и забрать меня как часть себя.

— Ты вытащил её.

— Нас обоих. Впервые сам. Не потому, что мать сказала. Не потому, что отец приказал. Просто потому, что иначе нельзя было.

Оксана села рядом и накрыла его ледяную руку своей ладонью.

— Ты меня ненавидишь, — сказал он, не глядя.

— Я ненавижу ложь. Ненавижу то, что ты прятался за ней и прятал за ней нас. А тебя… мне долго было жаль. Сегодня жалости меньше. Появилось уважение. С остальным будем разбираться.

Машина остановилась у приёмного покоя. Двери распахнулись, впустив холодный воздух и голоса санитаров. Соломию увезли в реанимацию. Богдана направили на осмотр, но через десять минут он сбежал из смотровой, отказавшись от госпитализации, и нашёл Оксану у автомата с кофе.

— Мне нужно к ней.

— К Соломии? Её не пустят. Она под седативными.

— Нет. К Любови. Она ведь здесь?

Оксана кивнула.

— Кардиология, третий этаж. Только не жди покаяния. Люди редко меняются за одну ночь.

— Мне не нужно её покаяние. Мне нужно поставить точку.

Палата Любови Романовны была одноместной, платной. Даже болезнь она предпочитала переносить с комфортом. Она лежала на высоких подушках и держала журнал, но страницы, похоже, давно не переворачивала.

Увидев Богдана — мокрого, в больничной пижаме, с всклокоченными волосами, — она выронила журнал.

— Богданчик… Господи, ты жив. Оксана сказала такие ужасные вещи. Ты был с этой… сумасшедшей?

— С моей матерью, — спокойно сказал он и сел на стул у двери. Ближе подходить не стал.

Лицо Любови Романовны пошло пятнами.

— Я твоя мать. Я тебя вырастила. Ночами не спала, когда ты болел. Я дала тебе всё.

— Ты дала мне жизнь во лжи.

Он говорил тихо, без привычного крика. Это пугало её больше всего. С криком она умела справляться: плакать, давить, обижаться. А перед спокойствием не было оружия.

— Ты купила меня, как щенка. А когда женщина, которая меня родила, попыталась вернуть своё, ты позволила Вадиму уничтожить её.

— Это было ради тебя! — взвизгнула она. — Посмотри на неё. Сломанная, нищая, без памяти. Что она могла тебе дать?

— Правду. Этого было бы достаточно.

— Мы дали тебе статус, образование, будущее.

— Вы дали долги, страх и привычку быть благодарным за собственное рабство.

Любовь Романовна протянула к нему руки.

— Сынок, прости. Мы уедем. Продадим всё, начнём заново. Только ты и я. Забудем это как страшный сон.

Богдан встал. Взгляд у него был усталый, но ясный.

— Нет. Я никуда с тобой не поеду. Я остаюсь здесь. С Оксаной и Назаром. Если они позволят.

— А я?

— А ты останешься со своим прошлым. Я не стану таскать тебя по судам. Не потому, что простил, а потому, что не хочу снова жить вашей грязью. Но видеть тебя я не хочу.

— Ты бросишь меня? Больную, старую?

— Я освобождаю тебя от необходимости врать мне каждый день.

Он вышел, не оглянувшись на её рыдания. В коридоре прислонился лбом к холодной стене. Боль была острой, словно отрезали живое. Но за болью появилось другое чувство — лёгкость, почти пугающая. Впервые он дышал не взаймы…