Я случайно забрала заказ мужа, открыв её при свекрови, в комнате повисла гробовая тишина

— Мам, мы опаздываем! — Назар уже стоял в прихожей с рюкзаком за плечами. — Я собрался, а ты всё копаешься.

— Иду, — ответила Оксана и машинально пригладила ему вихор.

В коридоре пахло кремом для обуви, пылью и вчерашним дождём, принесённым на подошвах. Она накинула куртку, чувствуя, как ткань неприятно тянет в плечах. Всё тело ныло, просило не города, не разговоров, не чужих просьб, а только подушки и двух часов тишины. Смена на скорой выдалась такой, после которой люди обычно молчат: три аварии подряд, два сердечных приступа, бесконечные пожилые пациенты с давлением, которым на самом деле требовались не таблетки, а хоть чьи-то спокойные глаза и человеческий голос.

Но дома начиналась другая смена — без формы, без расписания и без права сказать диспетчеру, что бригада занята.

Оксана задержалась перед зеркалом. Под глазами лежали серые полукруги, почти синяки, кожа казалась тонкой, как бумага. Любовь Романовна, свекровь, иногда забирала Назара после школы, и за это Оксана была ей благодарна. Но всякая помощь у той сопровождалась вздохами, намёками на «вечную занятость» невестки и таким выражением лица, будто она не внука ведёт домой, а несёт на себе крест за всю семью. Порой легче было сделать всё самой.

До школы они добрались рывками. У новой развязки движение застыло: машины стояли плотной, дымящейся массой, словно вены города забились тромбами. Водители нервно жали на сигналы, хотя от этого никто не двигался быстрее. Оксана высадила сына у ворот, дождалась, пока он махнёт ей с крыльца, и только потом села в автобус, идущий к складам.

Богдан отсутствовал дома слишком часто. Однажды она даже посчитала — вышло почти десять недель в году. Остальные месяцы тоже были не жизнью рядом, а ожиданием очередной наладки, очередного срочного выезда, очередного звонка, после которого он снова собирал сумку. Раньше она пыталась ревновать, искать объяснения, ловить его на мелочах. Потом устала. Их брак стал похож на старый диван: пружины просели, ткань выцвела, но выбросить жалко, потому что к нему привыкли…