Я вышла замуж, считая себя бесплодной, но через два месяца врач сказал то, к чему я не была готова

Он долго подбирал слова, будто каждое царапало горло.

— Я выгнал ее. Вернее… предложил уйти. Потому что у нас не было детей. После потери беременности у нее больше не получалось. Я говорил, что не давлю, но на самом деле давил. Она сорвалась, стала скандалить. Потом нашла другого и родила. Тогда я понял, что дело, возможно, было не в ней. Просто она не хотела рожать от меня.

Он опустил голову и закрыл лицо руками. А я сидела рядом и не могла вдохнуть полной грудью.

Он обманул меня. С самого начала сказал, что дети ему не важны, что он не собирается никого мучить. А теперь выяснялось: дети были для него больным местом, самой глубокой раной. Бывшая жена не родила — и брак развалился. А я? Он ведь женился на мне, зная, что я тоже, как считалось, не смогу.

— Тогда зачем я тебе была нужна? — спросила я.

Он не поднял головы.

— Потому что ты первая сказала мне, что дети — не главное. Я поверил. Мне захотелось поверить.

— А теперь я беременна.

Он посмотрел на меня. Глаза у него были красные.

— Да. И поэтому я не могу больше молчать. Мне все равно, как эти дети появились. Они мои. Я не буду спрашивать. И ты не спрашивай.

Слова «мне все равно, как они появились» ударили сильнее признания.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто оставим прошлое прошлому.

— Говори прямо. Ты сомневаешься, что дети от тебя?

Он молчал так долго, что ответ стал не нужен. Потом завел двигатель.

— Поедем домой. Тебе нельзя мерзнуть.

В ту ночь никто из нас не спал. Мы лежали рядом, отвернувшись друг от друга, и слушали темноту. Я хотела плакать, но слезы застряли. Хотела закричать, но не было сил. В голове крутилась одна мысль: я опять что-то доказываю. Сначала — что достойна любви. Потом — что хорошая жена. Потом — что не пустая. Теперь, когда во мне растут дети, я все равно под подозрением.

Утром Олег встал раньше обычного. Когда я вышла на кухню, он жарил яичницу и грел молоко. Пахло подгоревшим маслом.

— Я всю ночь думал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я был неправ. Не должен был так говорить. Я верю тебе.

— На чем основана твоя вера?

Он повернулся.

— На том, что эти дети твои.

— И твои тоже, — тихо поправила я.

Он подошел и обнял меня. Я уткнулась лбом ему в плечо, и тогда слезы наконец пошли. Не только от обиды. От понимания, насколько хрупко доверие. Оно кажется крепким, пока по нему не ударят. Потом можно жить дальше, можно улыбаться, можно сидеть за одним столом, но тонкая трещина уже остается.

Я решила не смотреть на эту трещину. Села завтракать. Яичница была пересушенная, молоко теплое. Я съела все до последнего кусочка, будто этим могла доказать: я стараюсь, я держусь, я еще не развалилась…