Юля исчезла без следа, а спустя пять лет о ней внезапно напомнило странное сообщение
Леса осматривали раз за разом. Искали возможные останки, вещи, пакет, украшения, хоть что-то. Но земля молчала. Ни одной надежной находки, ни одного предмета, который можно было бы уверенно связать с Мариной.
Для поисковиков пустой лес тоже был результатом, но для семьи это звучало жестоко. С одной стороны, если ничего не найдено, значит, не найдено и страшное подтверждение гибели. С другой — отсутствие находок не приближало к дочери ни на шаг. После каждого прочесывания оставалось то же самое: усталые люди, грязная обувь, смятые листовки, осевшая надежда и вопрос, который снова вставал перед ними утром.
Оксана называла это бесконечным кругом. Возникает версия — и внутри вспыхивает надежда: вот сейчас поедем, вот сейчас найдем, вот сейчас сможем привезти ее домой. Потом поездка, поиск, ожидание, и снова пустота. Через несколько дней появляется новая версия, и все повторяется. Не девять кругов ада, а круги без счета, где каждый раз ты сам заставляешь себя поверить, потому что не верить невозможно.
В этом была особая жестокость неизвестности. Если бы семье сказали правду, какой бы страшной она ни была, у боли появилась бы форма. А пока формы не было, воображение рисовало все сразу: Марина жива и зовет на помощь; Марина ранена; Марина где-то далеко и не может связаться; Марина рядом, но ее удерживают; Марина погибла, а они ходят мимо места, где она лежит. Оксана пыталась отгонять самые страшные картины, но они возвращались ночью, в тишине, когда уже нельзя было отвлечься поисками и разговорами.
Первые месяцы Оксана почти не жила. Она резко похудела, не могла есть, не могла спать, не понимала, зачем просыпается утром. Тарас почти не отходил от нее. Младший Денис, которому было всего семь, видел материнские слезы и пытался утешать так, как может утешать ребенок. Он писал записки: мама, не плачь, Марина обязательно вернется. Эти маленькие листочки были невыносимыми. Ребенок сам потерял сестру, сам ничего не понимал, но пытался удержать мать от падения в бездну.
Оксана признавалась: она не хотела жить. Ее останавливало только то, что рядом есть сын, которого нужно поднять. Она просила судьбу, Бога, кого угодно: заберите мою жизнь, только верните девочку. Это была не красивая фраза, а состояние человека, у которого вынули центр мира.
Она могла часами сидеть без движения, потом вдруг подниматься и начинать звонить, искать, спрашивать, ехать куда-то по очередному слуху. Ее тело худело, лицо менялось, знакомые порой не знали, как к ней подойти. Любое обычное слово казалось неуместным. «Держись» звучало пусто, «я понимаю» — почти обидно, потому что, как говорила Оксана, понять такое невозможно, пока сам не окажешься внутри. Даже врагу она не пожелала бы такого ожидания.
В таком отчаянии люди хватаются за любую возможность. Оксана начала обращаться к экстрасенсам. Сначала она думала, что, может быть, среди них найдется тот, кто действительно увидит, где Марина. Следственные органы тоже пытались связаться с известным центром, который, как тогда говорили, иногда работал с полицией. Обещали, что специалисты приедут на место, посмотрят, помогут. Но никто так и не приехал.
Потом Оксана уже сама, как частное лицо, записывалась к разным людям, участвовавшим в телевизионных проектах, ездившим по городам, принимавшим отчаявшихся родственников. Она приходила с фотографиями, с картами, с последней надеждой. Один говорил, что девочка еще жива, но время уходит. Другой указывал на лес. Третий называл воду. Четвертый говорил о доме. Бывали случаи, когда полиция вместе с семьей выезжала на места, которые называли экстрасенсы. Каждый раз Оксана ехала с чувством: сейчас, может быть, именно сейчас. Каждый раз возвращалась ни с чем…
