Жена ушла утром и не вернулась, а ночная гостья неожиданно предупредила меня покинуть дом

— Хорошо, — сказал я. — Оставайтесь. Делайте, что считаете нужным. Только утром не уходите молча. Я хочу поговорить.

Я показал ей гостевую комнату, дал полотенце, чистую пижаму из шкафа для гостей. Она поблагодарила так тихо, будто боялась разбудить стены. Потом ушла наверх.

Я лёг в спальне, но сна не было. Перед глазами снова и снова вспыхивала карта с точкой в чужом посёлке. Каждую неделю. Шесть месяцев. Ника возвращалась оттуда, целовала меня, ложилась рядом, рассказывала про совещания, клиентов, отчёты, усталость. Я вспоминал каждую мелочь — её запах, её ладонь на моей груди, её слова «люблю» — и теперь всё казалось липким, отравленным.

Барон запрыгнул на кровать, хотя Ника всегда запрещала ему это делать. Положил голову мне на грудь. Так мы лежали в темноте, а по дому двигалась Соломия Павловна.

Я слышал её шаги: сначала наверху, потом на лестнице, потом в гостиной, в ванной, в кабинете. Она открывала дверцы осторожно, почти бесшумно. Один раз скрипнул ящик кухонного стола, где Ника держала таблетки от мигрени. Потом щёлкнул шкаф в гардеробной. Там Соломия задержалась надолго — так долго, что я уже хотел подняться, но остановил себя. Потом донёсся её короткий вздох, сдержанный, такой тяжёлый, что у меня внутри всё похолодело.

В темноте каждый звук становился больше самого себя. Шорох ткани казался признанием, мягкий стук ящика — приговором, едва слышное движение на лестнице — шагом человека, который идёт не по чужому дому, а по чужой тайне. Я несколько раз садился на кровати, уже готовый включить свет и прекратить это странное ночное расследование, но Барон тяжело прижимал голову к моей груди, словно удерживал меня на месте. И я оставался лежать, глядя в потолок, где тени от веток за окном шевелились так, будто дом сам пытался что-то сказать.

Около трёх ночи она спустилась на кухню. Я услышал, как закипел чайник, как звякнула чашка. Потом долго было тихо. А затем — почти неслышные всхлипы. Не громкий плач, не истерика, а редкие, задавленные вдохи человека, который увидел нечто страшное и теперь пытается удержаться на ногах. Я лежал в темноте и понимал: эта странная женщина нашла в моём доме то, чего я сам не увидел за пять лет.

Заснул я только под утро. Разбудил меня запах кофе, жареных яиц, горячего хлеба. За окнами серело, дождь наконец перестал. Я посмотрел на часы — без двадцати восемь. Голова была тяжёлая, словно всю ночь я таскал камни.

На кухне Соломия Павловна стояла у плиты в выданной мной пижаме, а поверх плеч у неё был наброшен её старый цветастый платок. Она двигалась ловко, хозяйственно, будто готовила в этом доме много лет. Барон сидел у её ног, виляя хвостом. Я остановился в дверях, и на секунду мне стало странно спокойно: чужая старуха у моей плиты казалась правдивее, чем последние месяцы моей брачной жизни.

— Доброе утро, сынок, — сказала она, не оборачиваясь. — Садись. Поешь, потом поговорим.

— Вы что-то нашли?

— Сначала поешь.

— Соломия Павловна…

Она поставила передо мной тарелку: яичница, бекон, помидоры, хлеб, чашка кофе с молоком. Сама села напротив с чаем и долго грела ладони о чашку. Лицо у неё было бледнее, чем вечером, но глаза — твёрже.

Я взял вилку, хотя есть не хотелось. Сделал несколько глотков кофе. Тогда она подняла на меня взгляд и произнесла:

— Уходи из этого дома, Андрей. Если останешься как ни в чём не бывало, до завтрашней ночи можешь не дожить.

Вилка застыла у меня в руке.

— Что?

— Слушай внимательно. Я всю ночь ходила по дому. Смотрела не из любопытства. Смотрела так, как смотрят больного, когда надо понять, где гниёт. Я нашла достаточно, чтобы сказать тебе прямо: твоя жена не просто обманывает. Она опасна. И ты должен услышать всё, что я нашла…