Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Дождь стучал по подоконнику ровно, без перерывов.

— Раньше я думала: «Не знаю» — это временно. Что в какой-то момент оно придёт само, настоящее желание, непридуманное. Что я просто ещё не дошла до нужного места.

Она говорила медленно, как идут по незнакомой дороге.

— Но прошло семь лет. И я всё ещё не знаю.

Богдан смотрел на неё. На его лице было что-то, чего Оксана давно не видела: не растерянность, не обида.

Что-то более живое. Более настоящее. Он спросил тихо, почти шёпотом:

— А я? Ты хочешь меня?

Это был самый уязвимый момент за весь вечер, может быть, за все семь лет.

Он спросил это просто, без защиты, без делового тона, без «мы справимся». Просто человек, который сидит напротив и хочет знать. Оксана посмотрела на него.

И вдруг увидела его, по-настоящему увидела, как видят то, на что долго смотрели сквозь стекло и вдруг оказались рядом. Усталое лицо. Руки на столе, крупные, привычные.

Во взгляде был страх — не грозный, а тихий, человеческий.

— Я не знаю, кого я хочу, — сказала она. — Потому что я не знаю, кто я.

Богдан слушал, не перебивая.

— Семь лет я была пациентом. До этого — невесткой, которая должна была вписаться.

— Дочерью, которая должна была оправдать. Женой с диагнозом.

Она говорила без горечи, просто перечисляла.

— Я не была просто Оксаной. Я не помню, когда последний раз была просто Оксаной.

Богдан смотрел в стол.

— Что это значит для нас? — спросил он тихо.

— Это значит, что мне нужно время, — ответила Оксана. — Не протокол.

— Не новый врач. Не монастырь. Просто время разобраться, кто я есть, когда никто ничего не ждёт.

Молчание растянулось. Дождь стучал по подоконнику. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то пришёл домой.

Богдан встал. Начал ходить по кухне, от холодильника к окну, от окна к холодильнику. Это была его привычка, когда думал по-настоящему, не для вида.

Оксана знала эту привычку. Ждала. Он остановился у окна.

Смотрел на мокрое стекло, на расплывшийся фонарь, на тёмную улицу. Потом обернулся.

— Я не понимаю до конца, — сказал он. — Не всё понимаю. Но я слышу тебя.

Оксана смотрела на него.

— Ты первый раз говоришь мне такое, — сказала она. — За семь лет.

Богдан стоял у окна. Помолчал.

— Ты первый раз говоришь, — ответил он.

Это не было обвинением.

И не было упрёком. Это была просто правда, у обоих одновременно, без победителей и проигравших. Два человека, которые семь лет жили рядом и не разговаривали, не потому, что не любили, а потому, что один молчал, а другой принял молчание за согласие.

Богдан вернулся к столу. Сел. Взял кружку, чай уже остыл.

Оксана смотрела на петуха на сахарнице. Петух смотрел куда-то в сторону, с видом существа, которое уже давно всё знало, но никто не спрашивал. За окном продолжал идти дождь.

Тихий, ровный, без грозы, без молний. Просто дождь. Они сказали друг другу главное, но это не конец разговора.

Это начало. Потому что после таких слов жить как раньше уже нельзя. И что будет дальше, зависит не от знахарки, не от свекрови, не от папки с анализами.

Только от неё. Возможно, впервые — только от неё…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇