Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Три недели спустя Оксана проснулась раньше будильника и не стала ждать, когда он зазвонит.

Она встала тихо, чтобы не разбудить Богдана, нашла тапки в темноте: один сразу, второй пришлось искать под кроватью. Накинула кофту, вышла на кухню. За окном было ещё темно, но темнота стояла другая, не ночная, а предрассветная, с тем синеватым оттенком, который означает «скоро».

Она сама сварила кофе, молча, без спешки. Это был тот зерновой кофе, который Богдан купил на прошлой неделе и поставил на видное место, ничего не сказав. Кофемолка загудела коротко, кухня наполнилась плотным, немного горьким, очень живым запахом.

Оксана взяла кружку и села у окна. Она была уверена, что намеренно оставила телефон на тумбочке в спальне.

Это было маленькое, почти незаметное различие, но оно было. За стеклом шёл снег, первый за эту зиму. Редкий, медленный, без ветра.

Падал на асфальт и не таял, ложился. Декабрь начинался по-настоящему. Оксана пила кофе и смотрела на снег.

Ни о чём особенно не думала. Стикер висел на холодильнике уже десять дней, жёлтый, немного отогнувшийся по краю. Мать написала аккуратным почерком: «Запись к Гончаренко, понедельник, 11 утра».

Гончаренко — новый репродуктолог. Все рекомендовали её как очень хорошего специалиста. Оксана допила кофе. Встала.

Подошла к холодильнику и отклеила стикер, одним движением, без раздумий. Повертела в руках. Не выбросила.

Положила на стол. Взяла телефон — он всё-таки оказался в кармане кофты, она не заметила, как прихватила его, — и нашла в контактах «Мама». Было семь утра.

Рановато. Мать взяла трубку после второго гудка.

— Что-то случилось? — спросила она сразу, без «алло». Голос был настороженным, но не сонным.

Лариса Петровна, судя по всему, тоже не спала.

— Нет, — сказала Оксана. — Ничего не случилось. Я хотела сказать: я отменяю запись к Гончаренко. Сама решу, когда буду готова.

Тишина в трубке была долгой. Не обиженной — именно долгой, как бывает, когда человек удерживает первый ответ и ищет второй.

— Ты уверена? — спросила мать наконец.

— Нет, — ответила Оксана. — Но это моё решение.

Лариса Петровна сглотнула, Оксана услышала это в трубке.

— Я просто хочу… — начала она.

— Мам, — сказала Оксана негромко. — Я знаю.

Потом мать коротко произнесла:

— Хорошо.

Одно слово. Сказанное с усилием — Оксана слышала это усилие отчётливо, как слышат скрип несмазанной петли.

Матери это стоило дорого. Она не привыкла отступать от папки: папка была её способом держать ситуацию. Её формой любви, её языком.

«Хорошо» означало: «Я убираю руки». Хотя бы сейчас. Хотя бы на время.

— Спасибо, — сказала Оксана.

Она нажала отбой и посмотрела на стикер, лежащий на столе. Потом взяла его и всё-таки выбросила в мусорное ведро под раковиной.

Крышка ведра скрипнула, закрываясь. За окном снег всё шёл. В половине двенадцатого позвонил домофон.

Оксана знала этот звонок: два коротких, один длинный. Галина Степановна звонила всегда именно так, считая, что это её личный сигнал, по которому домашние должны сразу понимать: это она, можно открывать. Оксана нажала кнопку, открыла дверь квартиры и стала ждать в прихожей.

Лифт загудел, остановился. Галина Степановна вошла с кастрюлей, обёрнутой полотенцем, и пакетом, из которого торчала петрушка.

— Я мимо была, — сообщила она с видом человека, который говорит неправду, но так давно, что уже почти верит.

Мимо она никогда не была: жила в другом районе.

— Проходи, — сказала Оксана и отступила в сторону.

Свекровь вошла, поставила кастрюлю на плиту. Оглянулась на Оксану внимательно, как смотрят, когда ищут что-то конкретное.

— Ты другая какая-то, — сказала она.

— Я выспалась, Галина Степановна, — ответила Оксана спокойно.

Свекровь смотрела на неё ещё секунду.

Потом открыла рот. Оксана видела, как на языке у неё стоит вопрос про врачей, про лечение, про «нашла новый метод, говорят, очень помогает». Этот вопрос был виден почти физически, как видна рыба под прозрачным льдом. Галина Степановна закрыла рот.

Сняла крышку с кастрюли, заглянула внутрь, проверила, не остыла ли.

— Есть будешь? — спросила она.

— Да, — сказала Оксана.

Свекровь засуетилась у плиты, загремела ложкой, что-то проверила, переставила кастрюлю на другую конфорку. И в этой суете — в кастрюле с едой, в петрушке, в том, как она поправила полотенце на ручке духовки, — было что-то, что Оксана сейчас могла принять. Не слова.

Не советы. Просто суп. Галина Степановна ушла после обеда…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇