Бандиты смеялись над одинокой знахаркой и требовали дань, но после встречи столкнулись с необъяснимым

Утром 1 ноября к капитану Коваленко постучался тракторист из соседней деревни. Ночью он возвращался от кума и слышал выстрелы со стороны хутора, пять или шесть подряд, а потом крик такой, что он до рассвета не мог уснуть.

Коваленко долго сидел во внедорожнике на опушке, сжимая руль. Он знал, что увидит. Чувствовал это. Как старый солдат чувствует приближение артобстрела.

Дорога никуда не исчезала. Та же разбитая колея вела к хутору, как и всегда, а на ней, в каких-то 200 метрах от поворота, торчала брошенная машина с распахнутыми дверями. Та самая, с царапиной на боку.

Ночью в тумане и в панике они просто не разглядели, что упёрлись бампером в поваленную осину, а дорога уходит левее.

Дверь избы открыта. Коваленко вошёл. Посреди горницы на чисто вымытом полу лежал Болт. На спине, раскинув руки, с выражением крайнего удивления на лице. В груди рана от выстрела в упор.

В углу под иконами сидел Лысый и раскачивался взад-вперёд. Он был седым полностью. Двадцатилетний парень за одну ночь стал стариком. Когда луч фонаря коснулся его лица, он закрылся руками и заскулил: — Не смотри, у неё нет лица. У неё нет лица.

А у печи спиной к мёртвому и безумному сидела хозяйка. Она пила чай из блюдечка. На столе пыхтел самовар.

— Доброе утро, Николай Фёдорович, — сказала она обычным старческим голосом. — Чаю будешь?

— Что здесь было, Матвеевна?

— Один сам пришёл, сам пулю нашёл, — спокойно ответила она. — Другой вон с бесами разговаривает, а третий в болоте. Жадность утянула. Тяжёлая она.

— А водитель Бондарь.

Зоя вздохнула, как о нашкодившем внуке.

— Рома далеко бежал, может, и выживет. У него дочка болеет, ради неё и сломался.

Опергруппа приехала к обеду. Всё это время Коваленко курил на крыльце и не решался снова войти в дом, где смерть пила чай.

Следствие шло быстро и, на удивление, гладко. Криминалисты выгребли золу из печи. Через неделю пришёл ответ из лаборатории, и почти всё встало на свои места.

В печи горел сбор, в основе которого были дурман обыкновенный, белена и багульник — растения, содержащие скополамин и гиосциамин. В тесной натопленной избе дым от такой смеси вызывает сухость во рту, бешеное сердцебиение, расширенные зрачки и тяжелейший бред наяву.

Человек теряет понимание, где он и кто рядом, и видит то, чего боится больше всего на свете. Они стреляли не в демонов, они стреляли друг в друга и в пустоту.

Официальная версия звучала сухо. Группировка Лисовского в состоянии одурманивания устроила стрельбу в доме гражданки Ткач. Гражданка Ткач проходит свидетелем.

Доказать, что она одурманила их намеренно, было невозможно. Старуха топила печь травами, как делала всю жизнь, а бандиты сами ворвались к ней ночью с пистолетом и канистрой бензина.

Молодой следователь из области попытался было на неё надавить, но после первого же допроса вышел из комнаты бледный, с трясущимися руками, и больше в этот дом не заходил.

Дело закрыли за смертью главных подозреваемых. Тело Лисовского нашли к вечеру того же дня, в 300 метрах от хутора. А на следующий день в морге из его кулака выпала та самая монета. Медная копейка 1924 года.

Химия объясняла дым. Химия объясняла демонов и выстрелы. Но у Коваленко оставались вопросы, на которые не отвечала никакая лаборатория.

Отчего за три недели без всякой раны почернела и высохла рука здорового мужика? Кто исцарапал машину под окном сторожа? Откуда старуха знала про кашель чужого ребёнка?

И монета. В описи свёртка она не значилась, а Коваленко в рапорте не написал одного. Год назад он заезжал к Зое по поводу пропавших у соседки кур и видел, как старуха задумчиво вертела в пальцах точно такую копейку.

— На память берегу, — сказала она.

Тогда судьба остальных сложилась так, как ведьма и говорила. Павла Дубровского, Лысого, признали невменяемым. Он так и не заговорил связно. Санитары областной психиатрической больницы рассказывали, что каждое полнолуние он забивается под кровать и кричит, что за ним пришли за платой.

Романа Бондаря нашли на третий день в заброшенном сарае на краю деревни, почти в 20 км от хутора. Он выбрался из той трясины, сидел седой, как лунь, грыз сырую картошку и не помнил своего имени…