Беглая заключённая нашла в лесу привязанного мужчину и вскоре поняла, что эта встреча не случайна

Кирилл приехал быстро. Он сел на стул у письменного стола, Оксана осталась на краю кровати. Между ними лежала тишина, в которой оба уже знали главное.

— Он пытался вас купить, — сказал Кирилл.

— Да.

— Вы отказались.

— Да.

— Значит, он боится.

— Именно. Если он звонит свидетелю напрямую, это не расчёт. Это паника.

Кирилл кивнул.

— Он сделает ещё один ход до четверга.

— Может сорвать совет?

— Попытается. Как временный управляющий он может инициировать перенос по формальным основаниям.

— Если перенесёт, часть акционеров перейдёт к нему?

— Часть может. Некоторые ждут, кто окажется сильнее.

— А остальные?

— Есть люди, которые давно с нами. Они не предадут.

Оксана посмотрела на него.

— В людях нельзя быть настолько уверенным.

— Полностью — нет.

Он поднялся и подошёл к окну.

— Но у меня есть то, чего Назар не ждёт.

— Что?

— Когда меня везли в тайгу, я запоминал всё, что мог. Машину, запах салона, манеру водителя тормозить, голоса. Я слышал один из голосов раньше. На внутреннем заседании службы безопасности.

— Вы можете опознать человека?

— Уже опознал. Леонид Сербин. Он работал в охране холдинга и был связан с людьми Назара. Роман нашёл его вчера.

— Он будет говорить?

— Уже говорит. Его задержали по делу о похищении. Он понял, что если промолчит, сядет один. Если даст показания — получит шанс на соглашение.

— Назар знает?

— Пока нет.

Оксана долго смотрела на тёмное окно, где отражалась комната, её лицо, фигура Кирилла за спиной.

— Тогда в четверг.

— Да.

Он взял куртку, но у двери остановился.

— Оксана.

— Что?

— Я хочу, чтобы вы выступили на совете.

Она повернулась медленно.

— Перед акционерами?

— Перед акционерами, юристами, журналистами и представителями следствия. Это будет уже не просто корпоративная встреча. Там должна прозвучать вся история.

— Вы хотите использовать меня?

— Нет. Я хочу дать вам трибуну. Первый раз за три года. Но решать будете только вы.

Она не ответила сразу. В окне чернела река, огни моста дрожали в стекле. Три года у неё отнимали голос, превращали его в протокол, объяснение, жалобу, которую никто не читает. Теперь ей предлагали говорить так, чтобы услышали.

— Хорошо, — сказала она в третий раз. И это слово уже не пряталось…