Цыганка увидела женщину в поезде и попросила сменить место

Но сама Мирослава на этот раз осталась в посёлке, всего на месяц-другой, как она поначалу говорила окружающим, а в итоге осталась там насовсем. Сняла небольшую комнату у одной знакомой пожилой хозяйки, помогала молодой матери нянчить новорождённую и, кроме того, продолжала терпеливо учить Марину дальше — не праздному гаданию по руке, а настоящему кропотливому рукоделию, той самой яркой кочевой вышивке, которую сама с раннего детства прекрасно знала и которая, счастливо соединенная с прежним тонким бабушкиным мастерством самой Марины, дала в итоге совсем особый, ни на что прежде не похожий узнаваемый узор.

Из этого неожиданного творческого союза постепенно сложилась небольшая, но крепкая семейная мастерская, куда заказы теперь стабильно поступали уже не только со всего родного района, но и из соседних областей. Расшитые узорные шали, добротные свадебные рушники по старинным сохранившимся образцам, красивые пояса ручного плетения. Подобных мастерских, где бережно сохраняли настоящую, живую традицию, на всю округу к тому времени оставалось совсем немного.

Буквально по пальцам одной руки можно было пересчитать. После этого прошло ещё несколько месяцев. Маленькая Мария уже уверенно топала ножками по всей мастерской, придерживаясь за низкие ножки старого верстака, и с упоением грызла беззубым ртом мягкие обрезки цветной шерсти, отчего от нее самой теперь всегда пахло смесью краски, воска и парного молока.

Мирослава Степановна торжественно объявила однажды за общим вечерним чаем: «Окончательно и бесповоротно решила осесть здесь до самого конца. Хватит уже с меня одних дорог на моём-то веку, пора и мне самой немного отдохнуть душой». В октябре, ровно через год с небольшим после той самой памятной поездки на ночном поезде, к знакомой калитке дома у железнодорожной насыпи неожиданно подошел Андрей. Он сильно изменился за минувший год, держался теперь гораздо прямее, смотрел собеседнику прямо в глаза, не отводя больше взгляда в сторону, а в его густых темных волосах уже отчетливо пробивалась ранняя, совсем не по годам, седина.

Он рассказал, что его родная мать теперь живет отдельно от прежнего большого дома, что они с ней по-прежнему регулярно видятся и во многом заново открыли друг друга, что сам он окончательно ушел с прежней базы отдыха и устроился на честную работу в областном центре, что съездил лично навестить отца в колонии всего один-единственный раз и больше ехать туда никогда не собирается. А затем он наконец сказал то самое главное, ради чего, собственно, и пришёл: он ни разу, ни на единый день за весь этот тяжёлый год не переставал искренне её любить; тогда, год назад, он попросту не выдержал внутреннего груза, потому что отец с самого детства приучал его никогда и ни в чём открыто не сопротивляться, а теперь смиренно просил дать ему хотя бы ещё один, последний шанс на счастье. — Я и дочку твою обязательно приму как родную…