Дежурный хирург узнал в пациентке жену лучшего друга, а во время осмотра заметил на её теле тревожную деталь

— Молчи и не трать силы, — приказал Николай, укладывая его на спину.

Он начал непрямой массаж сердца: тридцать нажатий, затем два вдоха и снова тридцать. Ритм держал ровно, около ста десяти компрессий в минуту, как на занятиях и как во время десятков настоящих реанимаций. Под ладонями хрустнуло ребро, но Николай не остановился и не сбился.

Кардиологическая бригада дважды сменяла его. Дефибриллятор сработал шесть раз, все подготовленные для реанимации ампулы адреналина были использованы, а борьба продолжалась сорок минут. На мониторе ещё возникали отдельные всплески, но вскоре линия снова выпрямлялась.

В десять часов пятьдесят две минуты молодой кардиолог, весь мокрый от напряжения, посмотрел на неподвижную линию, а потом вопросительно — на Николая. Тот молча кивнул и убрал ладони с груди человека, которого знал почти сорок лет.

— Смерть наступила в десять пятьдесят две, — произнёс он.

Голос остался прежним. Только подняться с колен Николай смог не сразу. Ещё несколько секунд он смотрел на собственные руки, только что сделавшие всё возможное для спасения человека, пытавшегося погубить Наталью.

Она сидела на кровати неестественно прямо. Не плакала, не произносила ни слова. Её взгляд задержался на разорванном вороте мужа, рассыпавшихся пуговицах, на замерших врачах. Лицо стало белым и неподвижным.

Потом Наталья посмотрела на Николая. Он подошёл и остановился возле кровати. Она взяла его рабочую ладонь обеими руками — ту самую ладонь, которая сорок минут пыталась запустить чужое сердце, — и прижала к своей щеке.

Пульс на мониторе медленно снизился с восьмидесяти восьми ударов до восьмидесяти четырёх, а затем до восьмидесяти. Ирина без единого слова выключила диктофон. В палате снова стало слышно только ровное гудение аппаратуры…