Дежурный хирург узнал в пациентке жену лучшего друга, а во время осмотра заметил на её теле тревожную деталь

Николай пришёл в четвёртый бокс около одиннадцати вечера, когда отделение затихло и под потолком остался лишь ровный гул вентиляции. Наталья полусидела на подушках. Катетер ещё оставался в локтевом сгибе, а волосы медсестра собрала в неровный пучок. В круге света от ночника осунувшееся лицо казалось почти таким, каким он запомнил его в молодости.

— Всё-таки пришёл, — прошептала она.

— Обход.

Он взял её за запястье и отсчитал семьдесят шесть ударов. Отпустил её руку на несколько секунд позже, чем требовал осмотр.

— Коля, следователь мне рассказала. Это правда?

— Ты о пластыре?

— О Паше.

— Правда.

Наталья повернулась к чёрному окну. Она не плакала и не вздрагивала. Только пальцы медленно собирали простыню в плотную складку, разглаживали её и снова сжимали ткань.

— Тридцать лет, — произнесла она, глядя в темноту. — Тридцать лет я гладила ему рубашки. Знала о той женщине, терпела, убеждала себя, что это пройдёт. А он завтракал напротив меня и, наверное, уже всё подсчитывал.

Николай тихо позвал её по имени, но Наталья будто не услышала.

— Он сам наклеил это сюда. — Она прикрыла ладонью красный след под ключицей. — Потом поцеловал прямо поверх пластыря и попросил беречь сердце.

Николай поднялся, дошёл до окна и вернулся к стулу. На мониторе сменялись цифры: семьдесят шесть, семьдесят семь, снова семьдесят шесть.

— Тебе сейчас нельзя волноваться. Давай я позову…

— Не надо говорить со мной по-врачебному, — перебила она. — Скажи хоть что-нибудь настоящее. Не заключение, не назначение, не дежурную фразу. Хотя бы один раз за все эти годы…