Дочь перевезла меня к себе и дала лучшую комнату, но вскоре я поняла, что за её заботой скрывалось нечто другое

— Хорошо, мам. Конечно. Как скажешь.

Она произнесла это мягко, но губы у нее побелели.

Ночью я проснулась от жажды. В квартире было темно, только под дверью в коридоре тянулась узкая полоска света. Я долго лежала, прислушиваясь к новому дому. Где-то тихо гудел холодильник, в трубах вздыхала вода, за окном шуршали шины по мокрому асфальту. На тумбочке стоял стакан, но он был пустой.

Я накинула халат и вышла. Пол был прохладный, гладкий, тапочки остались под кроватью. В коридоре горел ночник в виде облака. Ольга купила его для Миши, но теперь, видимо, и для меня тоже — чтобы я не споткнулась.

Возле детской я остановилась. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло молоком, кремом и теплым детским сном. Миша спал, раскинув руки, его щечка прижималась к простыне. На комоде мигала вторая часть радионяни. Я увидела, что провод выскочил из розетки, а лампочка погасла. Машинально, как всю жизнь поправляла одеяла, крышки, выключатели, я воткнула провод обратно.

Лампочка загорелась зеленым. Из приемника на кухне, наверное, теперь снова шли звуки детской. Я уже хотела уйти, но из маленького устройства вдруг раздался не Мишин вдох, а голос Андрея.

— …сколько можно тянуть? Она сегодня опять отказалась.

Я застыла.

Голос шел из радионяни в детской. Сначала я не поняла, как такое возможно. Потом увидела на полке рядом с игрушками второй маленький белый передатчик, повернутый не к кроватке, а к стене. За этой стеной находилась спальня Ольги и Андрея.

— Тише, — сказала Ольга. Голос был приглушенный, но отчетливый. — Миша проснется.

— Да при чем тут Миша? — раздраженно ответил Андрей. — Твоя мать у нас в комнате с видом сидит, как королева, а мы должны улыбаться? Ты обещала, что она подпишет в первый же день.

У меня по спине побежал холод. Я стояла босиком у комода, пальцы сжались на краю деревянной панели так сильно, что заболели костяшки.

— Я думала, она подпишет, — тихо сказала дочь. — Она всегда мне доверяла.

— Доверяла, — передразнил Андрей. — А теперь вдруг решила читать. Очень вовремя. Банк ждать не будет, Оля. Мне уже звонили. Если до конца месяца не закроем долг, они подадут в суд. Понимаешь? Суд. Исполнительный лист. Арест счетов. И твой салон тоже накроется.

— Не говори так.

— А как говорить? Роскошная квартира, лучший ремонт, няня, твои процедуры, мои проекты — все это стоит денег. А у старушки двухкомнатная квартира стоит пустая. Пустая, Оля. Она там одна сидела среди ковров и фотографий. Мы ее забрали, дали ей жизнь.

Меня будто ударили в грудь. Я отступила на шаг, но не смогла уйти.

— Не называй ее старушкой, — сказала Ольга.

В ее голосе было что-то живое, болезненное, и я на мгновение уцепилась за это, как за край стола.

Андрей усмехнулся.

— Ладно. Маму. Твою любимую маму. Но любимая мама должна помочь дочери. У нее все равно эта квартира ей не нужна.

— Она сказала, что хочет оставить ее мне после смерти, — еле слышно произнесла Ольга.

— После смерти? Нам сейчас нужны деньги, не через двадцать лет. Она крепкая. Еще всех переживет.

В спальне что-то глухо стукнуло. Наверное, Андрей бросил телефон на кровать.

— Завтра снова попробуешь. Скажешь, что это доверенность на коммуналку. Если не подпишет, будем действовать по-другому.

— Как?