Дядя оставил племянников на ночной станции, но уже на следующей остановке понял, что совершил серьёзную ошибку

Несколькими часами ранее, сразу после звонка Богдана, Марина Олеговна положила трубку и несколько секунд сидела в темноте, не двигаясь.

Телефон лежал на тумбочке рядом с кроватью, экран погас, и комната погрузилась обратно в черноту, только цифры на электронных часах светились зеленым. Два часа пятьдесят восемь минут. За окном было тихо, как бывает тихо в спальных районах большого города глубокой ночью: ни машин, ни голосов, только где-то внизу, на первом этаже, капала вода из неисправного крана.

Потом она встала. Резко, одним движением, как встают люди, которые приняли решение и больше не собираются его обсуждать даже с собой. Включила свет.

Комната была маленькая — спальня, она же кабинет: кровать, шкаф, письменный стол с настольной лампой и стопкой чертежей, на стене книжная полка, заставленная справочниками по архитектуре и альбомами. На подоконнике стояла фотография в деревянной рамке: она и Оксана в студенческие годы, обе смеются, обе молодые, на фоне какого-то парка с фонтаном.

Марина Олеговна посмотрела на фотографию, задержала взгляд на секунду, потом отвела глаза и открыла шкаф.

Она собиралась быстро, без суеты, но и без промедления. Джинсы, свитер, куртка. Сумка, в которую бросила документы, кошелек, телефон с зарядкой, бутылку воды.

Подумала и положила еще пачку печенья из кухонного шкафа, пакет сока и шоколадку. Для детей. Для Богдана и Сони.

Оксанины дети. Оксана, которая умерла полтора года назад и которой Марина Олеговна не успела сказать столько всего. И это «столько» превратилось в постоянную тяжесть где-то за грудиной — не острую, а тупую, привычную, как застарелая боль в спине, с которой учишься жить.

Они дружили с института, с первого курса, с того дня, когда оказались соседками в общежитии и Оксана, вернувшись с лекции, обнаружила, что Марина сидит на полу в коридоре, потому что потеряла ключ от комнаты, и молча протянула ей свой. Так и повелось: двадцать лет дружбы, которая не требовала объяснений.

Они были разные. Оксана — мягкая, теплая, из тех людей, к которым тянутся все, как к печке зимой. Марина — суховатая, замкнутая, с острым умом и привычкой все контролировать.

Оксана вышла замуж рано, родила Богдана, потом Соню.

Марина замуж не вышла не потому, что не хотела, а потому, что так сложилось. Сначала карьера, потом привыкла, потом стало поздно об этом думать.

Она приезжала к Оксане по воскресеньям, привозила детям подарки, сидела на кухне, пила чай и слушала Оксанины рассказы о работе, о детях, о том, что Богдан опять принес из школы пятерку по математике, а Соня научилась сама застегивать молнию на куртке.

Обычные, бытовые, счастливые рассказы. Марина слушала и думала, что так, наверное, и должна выглядеть нормальная жизнь.

Потом Оксана заболела.

Быстро, страшно, несправедливо — одной из тех болезней, которые не спрашивают разрешения и не оставляют времени на подготовку. Три месяца от диагноза до конца. Марина Олеговна приезжала каждый день, сидела у кровати, привозила бульон в термосе и книжки для Сони.

Именно тогда Оксана сказала ей тихо, в один из последних дней, когда дети были в другой комнате:

— Марина. Если с детьми что-то будет, ты присмотри. Я Тарасу не доверяю. Он… Ты знаешь.

Марина знала.

Знала, что Оксанин брат — человек ненадежный, из тех, кто вечно во что-то ввязывается и все время кому-то должен. Но тогда, у Оксаниной кровати, она думала о другом: о том, чтобы подруга не волновалась, чтобы ей было спокойно.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, присмотрю.

И не присмотрела. Вот что жгло.

Вот что не давало спать задолго до этого ночного звонка. После похорон Марина Олеговна пришла к Тарасу, поговорила с ним, посмотрела на детей. Богдан был тихий, серьезный, Соня цеплялась за его руку и не отходила ни на шаг. Тарас был трезвый, вменяемый, говорил правильные слова:

— Я справлюсь, они мне не чужие, кровь все-таки.

Марина оставила свой номер, сказала звонить, если что-нибудь нужно. Звонила сама первые два месяца, раз в неделю. Тарас отвечал коротко: «Все нормально, дети в порядке, спасибо».

Потом стал брать трубку через раз. Потом перестал совсем. Марина написала сообщение — без ответа.

Еще одно — тоже. Подумала: может, обижается, что лезу. Может, правда справляется.

Может, ему неловко, что чужой человек контролирует. И отступила. Дала себе убедительное объяснение и отступила…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇