Разное

Фермер купил старого пса из жалости, не подозревая, что тот приведёт его к странной находке в лесу

— прошептал он, и шепот ударил по камню громче крика.

— Не знаю. Держись.

Лаз расширился неожиданно. Сначала я смог подняться на четвереньки, потом выпрямился почти во весь рост. Достал фонарь, щелкнул выключателем. Желтый слабый луч выхватил из темноты каменный грот.

Он был небольшой, сухой, с закопченными стенами. Где-то наверху, видимо, была щель, потому что воздух не застаивался. Но смотрел я не на свод.

У дальней стены было лежбище. Не случайная ночевка, не укрытие заблудившегося грибника. Настоящее логово. Еловые ветки, старые одеяла, тряпки, куски брезента. Рядом — кострище, обложенное камнями. Угли холодные, но золы много. Очень много.

— Господи, — выдохнул Кленов за моей спиной.

Мы подошли ближе. Вокруг кострища валялись пустые банки, пластиковые бутылки, обертки, рваные пакеты. Здесь жили. Долго. Месяцами. Может, годами.

Буран ткнулся носом в ворох тряпья и заскулил тонко, почти по-щенячьи. Он узнал запах.

Я поднял луч фонаря к стене над лежбищем. На копоти белели сотни черточек. Ряды сбивались, перечеркивались, начинались заново. Кто-то вел счет дням.

— Он считал, — сказал я, и горло сжалось. — Егорыч, он считал дни.

Кленов молчал. Он копался в мусоре у стены. Потом выпрямился и показал мне маленькую деревянную фигурку.

Собака.

Грубая, кривая, вырезанная из коры или мягкого дерева. Но уши были большие, внимательные, прорезанные с любовью.

— Это Гром, — прошептал Кленов. — Он помнил его.

Мы стояли в этом каменном мешке и боялись смотреть друг на друга. Потому что понимали: если ребенок жил здесь, то происходившее было страшнее всего, что мы успели придумать.

— Семёныч, — позвал Кленов. — Сюда.

В углу стояла картонная коробка. В ней — свежие консервы. На крышках даты были совсем недавние.

— Его кормили, — сказал я.

— Регулярно, — ответил Кленов. — Кто держал мальчика здесь семь лет?

— Тот, кому нельзя было допустить, чтобы его нашли. И убить не смог. Или побоялся.

— Значит, был тюремщик.

Буран вдруг резко поднял голову. Уши стали торчком. Из груди вырвался низкий предупредительный рык. Он смотрел в темный конец грота, где мне казалась сплошная стена.

Я направил туда фонарь. За камнями обнаружилась узкая щель. Оттуда тянуло холодным сквозняком.

Пес шагнул вперед и гавкнул — громко, требовательно.

Из щели послышалось шуршание, осыпались мелкие камни. Потом — тихий сдавленный вдох.

Человеческий.

Мы с Кленовым переглянулись.

— Илья? — позвал я, чувствуя, как дрожит голос. — Илья Сорокин, ты здесь?

Ответа не было.

— Сынок, не бойся, — сказал Кленов мягче, чем я ожидал. — Мы не сделаем тебе зла. Я Степан. Я искал тебя давно. С собакой. С Громом.

При имени собаки из темноты донесся всхлип.

Буран не выдержал. Он протиснулся в щель и исчез. Мы услышали радостное поскуливание, возню, какое-то хриплое бормотание.

— Свети! — крикнул Кленов.

Я направил луч внутрь.

За камнями была крохотная ниша. В углу, закрывая лицо руками, сидело существо, которое трудно было сразу назвать мальчиком.

Подросток. Худой до прозрачности. В старых свитерах, надетых слоями, перевязанных веревками. Волосы длинные, спутанные, закрывали почти все лицо. Грязные руки с обломанными ногтями дрожали.

Буран стоял перед ним, безумно виляя хвостом, лизал его пальцы, щеки, волосы, шею. Пес скулил от счастья.

Подросток медленно опустил руки. Из-под темных прядей на нас смотрели огромные глаза — глаза затравленного зверя. Но в их глубине теплился разум.

Он протянул руку и коснулся головы пса.

— Лучик, — прошептал он. Голос был сухим, скрипучим, словно им почти не пользовались. — Ты вернулся.

Кленов отвернулся, вытирая лицо рукавом.

— Его зовут Гром, Илья. Но для тебя пусть будет Лучик.

Мальчик поднял взгляд на нас.

— Вы меня убьете, — прошелестел он. — Дядя Кирилл сказал… если я выйду, меня убьют.

— Дядя Кирилл? — спросил я. Внутри поднялась холодная злость. — Долгов?

Илья кивнул и прижался к собаке.

Кленов тихо выругался сквозь зубы.

— Он говорил, что мама и папа умерли из-за меня, — с трудом продолжал мальчик. — Что полиция ищет меня, чтобы посадить. Что он меня спасает.