Гаишник вымогал деньги у священника… Но под рясой оказался боевой полковник в отставке

— Стоять, — голос отца Миколы прозвучал сухо, как выстрел.

Тени замерли. Один из незваных гостей дёрнул рукой, и в темноте блеснул нож. Но Коваленко, несмотря на возраст и рясу, двигался с той скоростью, которую тело запоминает навсегда. Короткий удар пришёлся по нервному узлу на предплечье. Нож звякнул о плитку. Второй попытался плеснуть горючим из канистры, но священник перехватил его руку, развернул корпус и впечатал нападавшего в кирпичную стену.

— За храм ответ особый, — произнёс он, удерживая обоих на земле.

К его удивлению, это были не закалённые бандиты, а двое молодых парней в спортивных костюмах. Они дрожали, как мокрые щенки.

— Нам заплатили! — завыл один. — Сказали только припугнуть, чуть подпалить, чтобы вы уехали. Мы не знали, что вы… такой.

— Кто заплатил?

Коваленко прижал колено к спине второго.

— Говори. Или я на пять минут забуду, что на мне ряса.

— Человек от Бондаренко, их юрист! Он на свободе остался. Пожалуйста, дяденька, не бейте.

Через десять минут к храму подъехал Остап с людьми. Они дежурили неподалёку по просьбе Романюка. Нападавших погрузили в машину, канистры убрали как вещественные доказательства.

— Командир, вы как? — Остап тревожно осматривал его. — Опять сами в рукопашную? Мы же оставляли тревожную кнопку.

— Они пришли жечь храм, Остап. Ждать было нельзя.

Наутро весь посёлок говорил только о ночном нападении. Но те, кто хотел запугать отца Миколу, добились обратного. Люди увидели, что их священник не прячется и не уезжает, а в одиночку защищает стены, где крестил их детей и отпевал стариков. К вечеру у ворот храма выстроилась очередь.

Каждый пришёл со своей историей. У одного Бондаренко отжал землю. У другого Литвиненко требовал деньги за проезд машины с больным. Третий платил за право торговать на рынке. Пожилая женщина принесла смятые квитанции, фермер — блокнот с датами остановок, водитель — старую запись с регистратора. Кто-то молчал годами, потому что боялся, кто-то подписывал бумаги, не читая, кто-то отдавал накопления, лишь бы не тронули семью.

Отец Микола стоял на крыльце с тетрадью и записывал всё: имена, даты, суммы, номера машин, фамилии свидетелей. Он не торопил людей, не перебивал, давал им выговорить страх, который слишком долго жил под языком. Иногда он лишь кивал, иногда задавал короткий уточняющий вопрос, иногда молча наливал воды тем, у кого дрожал голос. Народный гнев, сжатый годами, наконец прорвался наружу. Теперь речь шла уже не о взятке на дороге. Начинался конец группировки, душившей весь район, и каждый новый голос делал этот конец ближе…